Капитан Фантом. Том 1

Карточка книги Завершена
Серия
«Мастера приключений»книга 1 из 3
2глав
≈ 272страниц
680 тыс.знаков
Русскийязык
01.10.2026добавлена
4просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

В 1809-м Наполеон, после того как французские войска вторглись на Иберийский полуостров, водворил на престол Испании своего брата Жозефа Бонапарта. Но гордецы-идальго Севильи с окрестными землями не стали покоряться и кликнули на подмогу британцев. С той поры, как экспедиционный корпус сэра Артура Уэлсли — грядущего герцога Веллингтона — высадился на их земле, испанцев обуяла свежая злость. Теперь они и сами не могли решить, кто им омерзительнее: французы или англичане. Из этого клубка интриг и вероломства, затянувшего страну, и сложилась молва о капитане-призраке — невидимке, у которого от одного появления содрогаются и трусы, и смельчаки.

В очередном томе «Мастеров приключений» начинается блестящая авантюра плаща и шпаги Поля Феваля «Капитан Фантом». Роман входит в число самых успешных историко-приключенческих творений писателя. Почти сразу после издания книги на сцене появилась пьеса, где блистал Этьен Меленг — фехтовальщик и артист, величайший сценический д’Артаньян и Фанфан-Тюльпан своего века. По-русски «Капитан Фантом» выходит в свет впервые.

Начало книги

Часть первая Шотландские гренадеры

Часть первая Шотландские гренадеры I Родник Сен-Жюльен Далеко за вершинами Сьерра-де-Гредос [1] уходило за горизонт раскаленное солнце. Жаркий душный день июня 1809 года сменился вечером. Некогда плодородная равнина, раскинувшаяся вдоль течения реки у подножия гор, ныне являла собой чрезвычайно жалкое зрелище. Повсюду, насколько хватало глаз, земля превратилась в пустошь и напоминала выжженную саванну. Лишь две зеленые линии, Тьетар на юге и Альберче на юго-востоке, слегка оживляли иссушенный безводьем пейзаж, обозначая русла двух извилистых рек, которые неторопливо несут свои воды – главное богатство этих мест – в реку Тахо [2] . Между Монбельтраном и небольшой деревенькой Сен-Жак-су-Кабаниль, в самой западной части Старой Кастилии, в тени огромных деревьев прячется оазис, в центре которого бьет из-под земли родник Сен-Жюльен, он же Сан-Хулиан-де-Кабаниль. После полудня вокруг родника собралась целая толпа народу. Поводом для всеобщего сбора стала перестрелка, звук которой доносился со стороны Пласенсии. Желание поскорее узнать свежие новости побудило любопытных местных жителей бросить свои дела и бегом бежать к роднику. Собравшаяся толпа состояла из селян обоего пола и всех возрастов. Сюда же затесалось несколько монахов, а также некоторое количество добрых малых, под коричневыми накидками которых скрывались живописные наряды, какие в центральных провинциях Испании носят погонщики мулов, ремесленники, контрабандисты с португальской границы и бандиты из Сьерра-Невады. Знающие люди утверждают, что человек может без риска для жизни переждать сильную бурю, лежа между тигром и львом. В часы природных катаклизмов даже у гремучей змеи пропадает желание кусать свою жертву. Что-то похожее сейчас наблюдалось в Испании, пораженной невиданным кризисом, который буквально раздирал страну на части. Прекратилась старинная вражда, ушла в прошлое месть, исчезла любая ненависть, за исключением ненависти к иностранцам, а с ней ушел и страх. Теперь у родника Сен-Жюльен, как и в любой другой точке Пиренейского полуострова, священник безбоязненно стоял бок о бок с бандитом, а добропорядочный христианин запросто мог усесться рядом с отверженным цыганом. У Испании на тот момент было два врага: напавшая на нее Франция и защищавшая ее Англия. Многие мудрые философы и серьезные авторы, пишущие на древнем языке Сида, отмечали, что несчастная Испания ненавидела своих защитников чуточку больше, чем захватчиков. Не вызывает сомнений, что страна все видела в красном свете, словно исколотый пиками бык с залитыми кровью глазами. Она жаждала крови, чтобы выплеснуть свою ярость. Повсюду – на севере и юге, западе и востоке – испанцы поднялись как один, и все жители страны – мужчины, женщины, дети, старики, монахи, судьи, дворяне, крестьяне, кармелитки, нищие, бандиты и вельможи – взялись за оружие. Английская армия превратила эту ужасающую массу народа в своего рода защитную линию, за которой ей было удобно и легко осуществлять свои маневры. Английскую армию ненавидели, но патриотизм не позволял испанцам вредить ей. Всем было известно, что англичане, которые пришли якобы на помощь Испании, захватили оборонительные сооружения Гибралтара, а правительство, радеющее о независимости страны, фактически швырнуло Испанию под копыта английских лошадей. Люди в бессильной ярости скрипели зубами, но терпели. Власти Севильи обратились с призывом к провинциям, и этот призыв непостижимым образом разнесся по всей стране. Англичан ненавидели, но нехотя и молча терпели их присутствие. По другую сторону этой ощетинившейся ненавистью человеческой стены расположились французские войска. К ним никто не питал симпатии, они были лишены какой-либо помощи и не находили приюта на враждебно настроенной земле. Французские солдаты говорили Испании: «Мы несем тебе цивилизацию, прогресс, свободу». А Испания отвечала: «Я не верю в вашу цивилизацию, я презираю ваш прогресс, а вашей свободе я предпочитаю рабство». Испания предпочла взорвать саму себя, как взрывают захваченный корабль, чтобы одним ударом перебить и своих друзей, и своих врагов, которые были ей одинаково отвратительны. В глубине своей земли испанцы вырыли шахты для взрывчатки, а Пиренеи с их вершинами стали для французской армии гигантской ловушкой, которую постоянно держали наготове. За каждым кустом здесь прятался человек с мушкетом, а за каждым деревом – человек с ножом. В этой стране гостеприимный дом стал опаснее, чем ночевка под открытым небом, потому что в доме французов поджидали наточенные кинжалы. Здесь хлеб был опаснее голода. Утоление голода местным хлебом, а жажды прекрасным вином грозило неминуемой смертью. Умирающие от жажды французские солдаты даже опасались пить свежую и чистую воду из ручьев. Ходили слухи, что англичане привезли с собой яд и отравляли родники, из которых французы брали воду. Эта война поражала доселе невиданной жестокостью. Проповедники, вещавшие с церковных кафедр, обещали вечное блаженство каждому, кто убьет француза. В итоге все, что попадало под руку, превращалось в орудие убийства. Убивала даже любовь. Вкусивший ночных ласк мог не встретить завтрашний день. Самую хитрую и осторожную игру против французской армии вел человек, прослывший британским Фабием Кунктатором [3] . Этот робкий счастливец, появившийся на исторической сцене как раз в тот момент, когда смерть Нельсона лишила Англию последнего героя, родился под счастливой звездой и мог без оглядки вверить себя благоволившей ему фортуне. Любые его военные действия, не заканчивавшиеся очевидным разгромом, объявлялись громкими победами. Английский парламент, назначивший его национальным героем, поклялся оборвать листья со всех лавровых кустов королевства, предварительно позолотив каждый из них. В итоге сэр Артур Уэлсли [4] стал виконтом Веллингтоном де Талавера и обладателем награды в сто тысяч фунтов стерлингов, затем графом де Вимейра и маркизом де Торрес-Ведрас с пенсией в сто тысяч франков, испанским грандом первого класса и герцогом де Сьюдад-Родриго, графом Веллингтоном и пэром Англии, что принесло ему пять миллионов франков, герцогом де Виториа с вручением двух с половиной миллионов франков, фельдмаршалом, которого одарили пятью миллионами, маркизом де Дуро и наконец герцогом Веллингтоном. В общей сложности сэр Артур получил дюжину титулов и 50 миллионов франков и стал самым увенчанным лаврами, почестями, титулами и наградами военачальником. А когда он достиг апогея славы (в чем-то, по нашему мнению, комичной), тогда ему в парке Сент-Джеймс при жизни установили бронзовый памятник высотой восемнадцать английских футов, представляющий собой голову его светлости, водруженную на тело самого красивого грека по имени Ахилл. Но в те времена, когда происходили описанные здесь события, он именовался лишь сэром Артуром Уэлсли и завершал португальскую кампанию против маршала Сульта. Именно тогда он постиг главную военную премудрость, суть которой состоит в том, что военачальник должен надежно прикрывать свои полки народными массами и следить за тем, чтобы шпионов в войсках было больше, чем пушек. Возвращаясь к роднику Сен-Жюльен, отметим, что вокруг него собралось не меньше сотни человек. Люди молодые и способные носить оружие были здесь в явном меньшинстве, и тем не менее это достойное собрание имело весьма воинственный вид, который кому-то мог бы скорее показаться свирепым, отчаянным и диким. Люди по большей части пришли издалека, о чем свидетельствовал толстый слой пыли, покрывавший баскские юбки женщин и их потрясающе красивые туфли с веревочными подошвами. Сопровождавшие их дети барахтались в куче песка, а притащившиеся с женщинами старики старательно прятали свои блестящие, как слоновая кость, черепа в освежающей тени высоких кустов. Несколько девушек из деревни Сен-Жак-су-Кабаниль явились к роднику, держа в руках дивные кувшины с ручками в форме свернувшихся змей. Правда, девушки были немногочисленны, и пришли они вовсе не для того, чтобы набрать в роднике воды. Несколько растрепанных старух о чем-то спорили, стоя рядом с родником, а справа от них на пригорке два погонщика мулов, крестьянин и монах, присев на высохшую травку, увлеченно играли в кости. Игравшие дети испускали угрожающие крики. Их забавы никак нельзя было назвать детскими. Ребятишки со всей наивностью, присущей этому возрасту, развлекались тем, что сдирали кожу с вымышленных французских военнопленных. Слева от родника, укрывшись в тощей листве ясеней, крепкий парень тихо беседовал с юной девушкой из провинции Леон. Парень, судя по его костюму, принадлежал к орудовавшей в горах бандитской шайке Урбана Морено, прозванного Verdugo , а Урбаном Морено звали храброго партизанского командира, имя которого давно гремело на севере Эстремадуры. Слово Verdugo по-испански означает «палач». Такое прозвище наводящий страх Урбан Морено придумал себе самолично. Беседовавшая с бандитом Пабло уроженка Леона была одета в крестьянское платье, но, глядя на нее, нельзя было не восхититься удивительно тонкой талией девушки и ее изумительно красивым лицом. Дующий со стороны гор южный ветер донес надрывный звук колокольного звона. Это пробило шесть часов пополудни на колокольне старого замка Кабаниль, чьи башни с квадратными навесными бойницами выглядывали из расположенного неподалеку ущелья. Внезапно все умолкли. Дети перестали резать живьем своих пленников, прекратили спорить старухи, кости остались лежать на траве, и даже Пабло и уроженка Леона прервали свою тайную беседу. Мужчины сняли широкополые шляпы, женщины поцеловали висевшие на шеях амулеты, а поднявшийся на ноги монах вздел вверх распятие и осенил себя крестным знамением. Все собравшиеся у родника встали на колени и хором запели вечернюю молитву. По правде говоря, монах читал молитву с недопустимой скоростью, словно выкрикивал команды на плацу, а после молитвы каждый принялся с невиданной скоростью перебирать четки. Недаром утверждает пословица, что, когда приходит время чихнуть, добрый христианин успевает чихнуть десять раз. По этому поводу еще говорят, что за время чтения молитвы с перебиранием четок не успеешь даже сигарету свернуть. Монаха, носившего костюм францисканца, звали брат Бенито. Он с завидной ловкостью сотворил молитву, убрал свои четки и немедленно уселся на траву. На шее монах носил распятие, а к веревке, служившей ему поясом, были приторочены два пистолета. Этот инок был бойким разбитным малым и несмотря на огромную тонзуру казался человеком храбрым и веселым. – И не стыдно вам! – обрушилась на игроков одна из старух. – Целый день гремите своими костями вместо того, чтобы обсудить свалившиеся на нас несчастья! Ну а ты, Доминго, на что ты купишь хлеба и пороха, когда преподобный выиграет у тебя последние реалы? – В монастыре много пороха, дама Брихида, – ответил монах. – Кидай кости, Доминго! Твоя жена отправилась продавать мед англичанам, а это пахнет ересью. – Надо спросить у преподобного! Надо спросить у преподобного! – неожиданно заголосили хором полдюжины седых растрепанных старух. – Шесть и три! – буркнул монах. – Неплохо у тебя получилось, Доминго! А ты часом не сжульничал?.. Добрые женщины, подойдите ближе и говорите громче. Для того я здесь и нахожусь, чтобы вы услышали голос мудрости… Пять и два, черт побери! Я отыгрался! – Вы только послушайте, преподобный, – хором воскликнули старухи. Но к монаху приблизилась лишь одна из них. В руке она держала квадратный пергаментный конверт, украшенный восковыми печатями. – Брат Бенито, – произнесла она властным тоном, – зовут меня Сюзанна и я вдова. Эти старухи хотят научить меня уму-разуму и показать, как надо готовить родник к приходу французов. Пусть лучше поучат хирургов пускать кровь! Они хотят, чтобы я разорвала конверт и кинула порошок в воду, а там пусть они себе завтракают на травке… Но это неправильно, преподобный! В конверте порошок потихоньку растворяется… Кое-где я уже подсластила таким образом травяной чай, и, клянусь своим святым покровителем, чаёк все так же свеж, как и неделю тому назад! – Дубль пять, Доминго! – провозгласил преподобный. – Плати и отыгрывайся. Что же касается воды, добрые женщины, то я в этом несилен. Главное – не забывать осенять крестом родник, в который вы подмешиваете ваше дьявольское зелье, чтобы из него по неосторожности не напился какой-нибудь служитель Господа… Доминго, второй раз дубль пять!.. Кидай деньги на кон, старый жулик! Доминго повернулся к нему спиной и вытянулся на траве. Погонщики мулов уже давно вышли из игры. Преподобный выкинул недокуренную сигарету и проверил, на месте ли его кожаный кошелек, спрятанный в глубинах кармана. Удостоверившись в его целости, он громко позвал: – Эй, Пабло, эй, девушка из Леона! Подойдите ко мне, дети мои! Уже полчаса, как мы не слышим звуки выстрелов, а это значит, что скоро появится Жибоз. Думаю, он привезет хорошие новости, ведь еретики и французы пускают друг другу кровь по ту сторону реки. Молюсь святому Антонию Падуанскому, чтобы он придал меткости их пулям. Если бы не я, овечки мои, то вы бы ничего не узнали. И все же нам надо согласовать наши действия, а для этого следует обменяться информацией. В опасное время мы живем, но Бог хранит Испанию, и мы еще дождемся возвращения нашего короля Фердинанда [5] , храни его Господи! Скажи, Пабло, какие новости от Миранды? – Нас у палача Эстремадуры полторы тысячи человек, и мы разбили лагеря у селения Алагон, – ответил красивый парень. – За последнюю неделю мы задали жару двадцати трем пособникам французов и отослали ключи от их домов местным властям. – Браво! – оживились старухи. – Кто теперь вами командует? – спросил монах. – После того, как Каброн помер от лихорадки, нами командует Урбан Морено. – Урбан Морено! – повторил монах. – Не тот ли это бандит, который прежде промышлял в горах Арагона? – Так говорят, но точно знает только Бог… В тот день, когда командиры отрядов повязали ему пояс помершего Каброна, он в одиночку уехал верхом в Сьюдад-Родриго, чтобы предъявить алькальду бюллетень о своем избрании. С тех пор мы ни разу его не видели. Он шлет приказы, мы их исполняем и живем, как можем. – Вот и мы не знаем, кто вокруг нас жив, а кто мертв, – вздохнул монах. – Этот Урбан Морено, о котором я говорю, был, конечно, грешником, но галантным человеком, храбрым, как его шпага. А уж как он исполнял песни Ла Манчи!.. Что слышно о Богатом Человеке, Хуанита, жемчужинка моя леонская? – Преподобный, – ответила красивая девушка, опустив свои умненькие очаровательные глазки, – я больше не служу в замке Кабаниль. – А почему бы не послужить в замке Богатого Человека, Хуанита? – Потому что в замке Богатого Человека больше нет хозяина. – Неужели донья Менсиа де Кабаниль и ее дочь Хоакина умерли? – воскликнули присутствующие. – Либо они уехали ко двору Жозефа Бонапарта, которого они именуют королем! – злобно добавила вдова Сюзанна. – Смерть предателям, продавшимся французам! – Смерть проклятым сторонникам Жозефа! – поддержали ее остальные ведьмы. – Молчите, грешницы! – приказал монах. – Хуанита, так что же случилось с женой и дочерью Богатого Человека? – Получается, что они все проделали таким образом, чтобы в горах никто ничего не узнал, – с горечью в голосе ответила уроженка Леона. – Правда и то, что, если смотреть со стороны, то кажется, что ничего не изменилось. Над равниной по-прежнему нависают четыре башни, а звон колокольни позволяет людям узнавать, какой нынче час… А ведь прошел уже месяц с того дня, как старый маркиз оказался в тюрьме, и две недели, как власти Севильи известили маркизу, что ее владения конфискуются и выставляются на продажу, чтобы оплатить военные расходы. А неделю назад снесли герб, установленный над главными въездными воротами, и чья-то грязная рука написала белой известью «Дом продается». Одновременно альгвазил [6] Талаверы потребовал, чтобы маркиза покинула свое жилище. Но маркиза не сдается. Четыре дня тому назад в замке появился новый хозяин. Маркиза приказала зарядить кулеврины [7] на каждой башне, а всем людям вооружиться. Но никто не стал выполнять ее приказ. Тогда маркиза удалилась в башню Фердинанда Католического и заперла за собой все двери. Все слуги перешли к новому хозяину за исключением помощника конюшего Андреса и меня, Хуаниты Леонской. – Было бы лучше, – сказала Брихида, жена Доминго, – чтобы власти снесли этот старый замок, не оставив камня на камне. Тогда, возможно, удастся отыскать древнее сокровище Кабаниля. Послышалось перешептывание. Люди передавали из уст в уста ее слова: «Древнее сокровище Кабаниля!» – А где сейчас этот Андрес? – спросил монах. – Он остался вместе с доньей Менсией и ее дочерью. – А почему ты их покинула, Хуанита? Ведь ты так любишь их. Хуанита опустила взгляд и ответила: – Уже четыре дня, как никто не соглашается продать маркизе ни крошки хлеба, ни капли молока или какой-нибудь фрукт. Я сама питалась из последних припасов моей хозяйки. Оттого-то я и покинула ее. – Пусть сдохнут от голода рядом со своим золотом и драгоценностями! – воскликнула вдова Сюзанна. – Бог справедлив. Пусть падет несчастье на головы пособников французов! Ее поддержал целый хор голосов, но прекрасная Хуанита стояла на своем, понимая, что находится под защитой бандита Пабло и двух погонщиков мулов, еще недавно игравших в кости с монахом. – Теперь они кусают руку, которую прежде целовали! – произнесла она тоном, исполненным горечи и презрения. – В Испании нет более благородного сердца, чем сердце доньи Менсии, маркизы де Кабаниль! – А как зовут нового хозяина, девочка? – спросил брат Бенито, который явно не собирался ни одобрять, ни осуждать преданность Хуаниты. – Его имя хорошо вам известно, отец мой, так же, как и остальным присутствующим. Это Самуэль да Кошта, который помогал деньгами местным властям. – Этот почтенный мерзавец! – вскричал монах. – Португалец! – поддержали его остальные. – К телу Испании присосались иностранные пиявки! Монах на секунду задумался, а затем неожиданно заговорил: – Власти добывают деньги, где только могут, дети мои. Удивляет меня лишь то, что об этом ничего не знают в монастыре. Но кое-что нам известно, дети мои. Навострите ваши уши и слушайте. Жозеф Бонапарт покинул Мадрид, чтобы встать во главе своей армии. Я не стану говорить об английском генерале, который установил палатки со своими солдатами вдоль реки Альберче и в верхнем течении Талаверы. Для победы нам не требуется Артур Уэлсли и вообще никто нам не нужен. Сейчас Кастаньос, наш бессмертный герой, выступил на соединение с армией и ведет за собой пятьдесят тысяч человек, а старый Куэста… – Этот умеренный! – заворчали присутствующие. – Долой Грегорио де ла Куэсту… – Заткнитесь, мулы безмозглые! Думаете, вы что-то понимаете в высокой политике? Грегорио де ла Куэста занимает позиции на левом фланге англичан и под его командой шестьдесят тысяч ветеранов, цвет испанской армии. Услышав о шестидесяти тысячах ветеранов старого Куэсты, люди от всей души закричали «Браво!». – А что вы скажете о герцоге дель Парке? – не унимался монах. – Его-то вы любите? – Да, да! Да здравствует герцог дель Парке! – Так вот, герцог дель Парке ведет за собой двадцать пять тысяч арагонцев, а это настоящие демоны. Вам понятно? – Да, да, демоны! Да здравствуют арагонцы! – А за ним идет Ла Романья и с ним двадцать тысяч леонцев… – Да здравствуют Ла Романья и жители Леона! – И наконец юный маркиз де Бельведер… – Ангел! – перебили его женщины. – Этот ангел, который бьется лучше дьявола, идет форсированным маршем из глубинки Эстремадуры, которая слушается его, как самого короля. С ним идут тридцать тысяч человек. Посчитайте сами, в общей сложности это составляет сто восемьдесят тысяч испанцев, и это не считая красных мундиров, будь они прокляты! Вот сколько войска мы выставим против французов! А сколько самих французов? Горстка, не больше! – Да, да, только горстка французов! – Давайте считать: у Виктора четыре полка голодранцев! – У Себастьяни бригада голодающих! – Дессоль командует одними маркитантками! – А Журдан прикупил ослов, чтобы усадить на них своих драгун! – Вот вам и король Жозеф Бонапарт! – подытожил монах. Все так и покатились со смеху. Пока присутствующие простодушно смеялись над незадачливой французской армией, кто-то воскликнул: – Жибоз! А вот и Жибоз! Вдалеке на дороге, пересекающей выжженную равнину, появилось облако пыли. Когда вечерний ветерок наполовину рассеял это облако, люди увидели большую серую лошадь. Но всадника по-прежнему не было видно. И только когда облако добралось до деревьев, стоявших в стороне от родника, над головой большой серой лошади люди смогли разглядеть четыре уха. Два уха, несомненно, принадлежали самой лошади, а два других имели отношение к чудовищно огромной голове, обросшей нечесаными буйными волосами, вьющимися, как плющ. Позади головы, почти на одном с ней уровне, виднелся горб, обтянутый шерстяной коричневой накидкой. Голова и горб и являлись тем самым Жибозом, которого еще звали Горбуном. Впрочем, нельзя не упомянуть и остальные части его тела, в частности, его торс и причудливо выгнутые ноги. И то, и другое не дотягивало даже до половины головы или горба. Горбун визгливо прикрикнул на лошадь как раз в тот момент, когда она едва не промчалась мимо родника, остановил ее и молодецки спрыгнул на землю. Когда он встал на ноги, оказалось, что ростом горбун ненамного выше детишек, игравших в свежевание французов. При этом его длинное, бледное, костистое и удивительно умное лицо вполне могло бы принадлежать мужчине ростом не менее шести футов. Горбуна немедленно окружили, и двадцать голосов хором задали один и тот же вопрос: – Что нового, Лазариль, что нового? Жибоз окинул собравшихся взглядом, исполненным гордого превосходства. – Я вижу здесь только семь фляг, – отозвался он. – Что за времена настали? Дайте мне ваш стакан, дама Брихида, а владельцы этих семи фляг пусть по очереди нальют мне хорошую порцию агуардьенте [8] . Меня мучит жажда. Владельцы семи фляг безропотно подчинились, откупорили фляги и по очереди плеснули в его стакан самогон, так что набралась изрядная порция. Жибоз одним глотком осушил полный стакан, после чего заговорщицки улыбнулся публике, которая продолжала задавать свой вопрос: – Какие новости, Лазариль? Горбун испустил короткий смешок и спросил: – Братья и сестры, взяли ли вы с собой ваши ножи? – Да, да – ответил нестройный хор. – У нас у всех есть ножи. – Так приготовьте их, добрые люди! Нам предстоит разделать сорок французских военнопленных. Не правда ли, хороша добыча! Слушатели угрожающе взвыли. Все знали, что Жибоз большой шутник, как и большинство его собратьев, но люди также знали, что в его тельце поселился сам дьявол, и, когда дело доходит до крови, Жибозу стоит доверять. – Откуда они идут? – спросила вдова Сюзанна и облизнула пересохшие губы. – К нам идут, – уточнил Жибоз, – тридцать шесть симпатичных солдатиков, каждый из которых опытный стрелок, и с ними два капрала, один сержант и один двадцатилетний лейтенант, у которого на розовых щечках еще нет ни одного волоска. Как вы полагаете, это неплохой ужин, братья и сестры? На этот раз ни одного ответа не последовало, но у каждого в руке блеснуло лезвие ножа, казавшееся красным в пурпурном свете заходящего солнца. Дети пронзительно заорали, а мужчины и женщины в полном восторге взялись за руки и завели вокруг родника зловещий хоровод. – Вам известно имя молодого лейтенанта, сеньор Лазариль? – прошептал Жибозу на ухо чей-то нежный голос. – Если мне платят, Хуанита, то я готов поделиться любым знанием. Если дадите поцеловать кончики ваших хорошеньких пальчиков, то я скажу вам имя светленького розового лейтенанта. Леонская барышня немедленно протянула ручку, которую карлик галантно покрыл поцелуями. – Лейтенанта, – сообщил он, честно выполняя условия сделки, – зовут Эктор де Шабанель. Хуанита поблагодарила и вернулась к Пабло, который стоял в стороне, пока люди водили свой бешеный хоровод. – Лейтенанта зовут Эктор де Шабанель, – прошептала она. – Это его брат! – содрогнувшись, воскликнул Пабло. Затем он с задумчивым видом добавил: – Клянусь, что между заходом и восходом солнца у нас будут новости. Тем временем Лазариль подошел к монаху, который скручивал новую сигарету и беззаботно следил за хороводом. – У меня поручение к вашему преподобию, – сказал он. Брат Бенито взглянул ему в лицо, приподнялся на локте и устремил на карлика вопрошающий беспокойный взгляд. – От него? – тихо произнес он. – Да, от него. Вы увидитесь с ним этим вечером. – В добрый час! Где мы увидимся? – В монастыре. Англичане встанут лагерем у родника. Этой ночью у него будет дело к англичанам. – Откуда ты знаешь, что англичане встанут лагерем у родника? – Их командир объявил: «Вы разобьете палатки у родника Сан-Хулиан-де-Кабаниль». – Значит, он знает эти места? – Лучше вас и почти так же хорошо, как я. – Его имя. – Роберт Манро, лэрд [9] де Комин. Прежде он командовал разведчиками генерала Мура. Глаза монаха загорелись. – Черный Комин! – странным голосом пробормотал он. – Бывший капитан-лейтенант артиллерии в Гибралтаре! Ты прав, Лазариль, он не может не знать окрестности замка Кабаниль! – Ола́ [10] , братья и сестры! – внезапно выкрикнул Жибоз, обратив к хороводу свое бледное лицо, на котором под огромной шевелюрой сверкали маленькие горящие глазки. – Скотина уже недалеко, точите ваши тесаки! Его пронзительный голос вызвал всеобщее замешательство, и хоровод остановился. Рука Жибоза указывала на дорогу, на которую с юга уже надвигались сумерки. Действительно, на горизонте замаячило облако пыли. – Вот они, вот они! – раздались голоса. Кто-то неуверенно заметил: – Но их больше сорока. – Да их больше сотни! – добавил Доминго. Оба погонщика мулов заявили, что приближающееся войско насчитывает примерно четыреста человек. – Считайте, что все пятьсот, – сказал Жибоз. – А вы думали, что военнопленные придут одни и без эскорта? Толпа уже не пела и не танцевала. Одни о чем-то переговаривались вполголоса, другие беспокойно переглядывались. Когда ветер начинал дуть в сторону родника, до людей доносились звуки волынки. – Это шотландцы! – промолвил Пабло, отличавшийся тонким слухом. – Это еретики с голыми ногами! – Нужен камень и кусок веревки, – сообщила Сюзанна своим мегерам. – Эти точно не упустят пленных. Если мы хотим до них добраться, то надо кинуть в воду наш сахар! И хотя союзники-англичане тоже должны были утолять жажду из родника, никаких возражений не последовало. Правда, все надо было сделать тайком, чтобы не увидели монах, Жибоз и сторонники леонской барышни, которых считали мягкотелыми. К уже упомянутому пергаментному конверту с печатями привязали здоровенный камень, и всю эту конструкцию опустили в воду, после чего вода покрылась белыми шариками, словно ее действительно подсластили сахаром. В тот же момент в полную силу заиграли шотландские волынки, исполнявшие военный марш горных шотландцев. В последнем сумеречном свете показался авангард горных гренадеров, великолепных отважных солдат, которым не было бы равных во всем мире, если бы не существовало французской армии. Они шли ускоренным маршем, приноравливаясь к дикому ритму своей музыки. Голые мускулистые ноги гренадеров выглядывали из-под цветастых килтов, обмотанных поверху пестрыми пледами. Уже были видны их открытые лица, улыбавшиеся из-под украшенных перьями гленгарри [11] . Шли они весело, предчувствуя, что их ожидают скорая ночевка и приятная беседа у большого костра, над которым будет булькать еда в котелках. Гренадерам и дела не было до толпы испанцев, которую заметили еще издалека. Они чуть не умерли от смеха, когда при их приближении толпа рассеялась, словно стая каркающих ворон, и исчезла в ночи, бормоча напоследок невнятные угрозы. II Военные будни На ночевку встали три роты шотландских гренадеров, входившие в состав 27‐го линейного (3‐го горнострелкового) полка, которыми командовал подполковник Манро, он же лэрд де Комин. Своего командира отважные горцы привыкли называть Черным Комином. В шотландских подразделениях такие прозвища считаются делом обычным, и эпитеты типа black и red (черный и красный) используются в сочетании с множеством имен. Вот и подполковника гораздо чаще называли не Робертом Манро, а Черным Комином. Подполковник был крепок и высок ростом, как и большинство его солдат. Ему уже перевалило за сорок, и в его черной, как гагат, шевелюре сверкало немало серебряных нитей. Он носил военный берет зеленого, белого и фиолетового цветов и плед той же расцветки. В отличие от Комина все его солдаты и офицеры принадлежали к клану Кэмпбелл и носили тартан [12] Аргайла, своего действительного полковника. На лбу черной, как ночь, лошади подполковника красовалась белая отметина, похожая на ночную птицу с расправленными крыльями. Подполковник ехал шагом сразу за авангардом на расстоянии пятидесяти туазов от первой роты, во главе которой шагали два неразлучных офицера – майор Ричард Моубрэй и второй лейтенант Эдвард Уэлсли. В кличке Черный Комин не содержалось намека ни на темный, как у мавра, цвет лица подполковника, ни на его когда-то черную, как эбен, шевелюру, ни на траурный окрас его лошади. Кличка скорее отражала особенности характера командира, а также его репутацию человека, обладающего сверхъестественными способностями. Черный Комин был известен своей отчаянной храбростью, но при этом где-то в глубине его души поселилась непреходящая печаль, которую иной раз принимали за малодушие. Он не был ни католиком, ни лютеранином, что для жителя шотландского высокогорья является вполне обычным делом, и никто никогда не замечал, чтобы при виде придорожного креста подполковник обнажал голову. В полку про него ходило множество легенд, берущих начало из никому неведомых источников, согласно которым в молодости подполковник заключил договор с сатаной, пообещавшим ему полковничьи эполеты. Кое-кто даже намекал на то, что Комин периодически встречается с загадочным существом – возможно, самим сатаной – которое следит за выполнением подполковником взятых на себя обязательств. А еще утверждали, что у него был брат, который умер при таинственных обстоятельствах… Такое дикое суеверие может показаться странным, но читателю следует иметь в виду, что описываемые события происходят в Испании, а их действующими лицами являются жители Хайленда, то есть горной части Шотландии. Во французском полку все, от солдата до полковника, несомненно, лопнули бы от смеха, если бы кто-то взялся распускать подобные слухи. Французские солдаты могут поверить в чудеса, но чудеса совсем иного толка. Зато у шотландцев в основе их суеверий лежит договор с дьяволом, и в шести легендах из десяти владыка ада получает в свое распоряжение души на срок, предусмотренный договором. Шотландия, как и Германия, и поныне остается страной классических мифов и легенд о всяческой чертовщине и прочих химерах. Вот и в 3‐м горнострелковом полку не было ни одного солдата и даже офицера, который не клялся бы, что видел своими глазами, как в одну прекрасную ночь Черный Комин исчез в клубах серного дыма. Майор Ричард Моубрэй, которого сослуживцы величали Красным Диком, в отличие от подполковника был настоящим бонвиваном. У этого доброго и красивого парня был прекрасный аппетит, из-за чего он с трудом переносил голод, но при необходимости майор был способен терпеть жестокие лишения, а в минуту смертельной опасности демонстрировал завидное хладнокровие. Красный Дик и Черный Комин всегда жили душа в душу, но лишь до тех пор, пока Комин не перебирал лишнего, пытаясь с помощью джина развеять свою тоску. Стоило Комину напиться, а такое случалось не чаще одного раза в месяц, как Дик даже носа не высовывал из своей комнаты или палатки в зависимости от того, где они в тот момент были расквартированы. А все оттого, что в такие минуты у Комина закипала ярость, и он грозил насквозь проткнуть майора своей боевой шотландской шпагой. Поговаривали, что виной всему была навязчивая идея, внушенная подполковнику его таинственным ночным собеседником, согласно которой Дику было суждено унаследовать его эполеты. В полку было доподлинно известно, что в ночное время, когда все спали, Комин предавался каким-то загадочным и странным занятиям. Кто-то (правда, неизвестно кто) видел, как он бродил с каким-то незнакомцем вокруг места ночной стоянки, и в свете горящих факелов их тени становились невероятно длинными. Многие слышали, как он, сидя в одиночестве в своей палатке, постоянно что-то говорил, жаловался и кому-то грозил… А еще все заметили, что с некоторых пор его бронзовая кожа с каждым днем становилась все бледнее и бледнее. Красному Дику покровительствовал сам главнокомандующий сэр Артур Уэлсли, а майор в свою очередь оказывал покровительство Эдварду Уэлсли, племяннику его высокопревосходительства. За офицерским столом Эдварда называли не иначе как мисс Нед . Ему уже исполнилось двадцать лет, и был он высоким, стройным и, как женщина, изящным. Но одновременно лейтенант был до того силен, что в полку с ним не мог сравниться ни один силач. Он приобрел безукоризненную репутацию, показав себя во многих стычках настоящим героем, и потому не стыдился и не гневался, когда его так называли. В полку не было ни одного солдата, способного сравниться в стойкости с Недом. И вообще он был любимцем всего 3‐го горнострелкового полка. Приходится признать, что французские воинские части, даже элитные, не могут сравниться с частями хайлендских шотландских стрелков, которые в буквальном смысле живут как единая семья. Причины такой сплоченности состоят в том, что шотландские части формируются из добровольцев, причем выходцев из одного клана или нескольких дружественных кланов. Ни во Франции, ни собственно в Англии ничего подобного нет и быть не может. Кроме того, все шотландские военные относятся к одному и тому же общественному классу, принадлежность к которому дает право именоваться джентльменом. В этом смысле за рамками военной иерархии простые солдаты и офицеры, включая полковников, абсолютно равны между собой, если только речь не идет о представителях аристократических семейств. Мы вовсе не утверждаем, что в свободной Англии принадлежность к аристократии все еще играет исключительную роль, и простой джентльмен не может достичь высокого положения, как какой-нибудь лорд, или что человек из простонародья не может сравняться с джентльменом. Впрочем, там все еще сильны пережитки прежних нравов, и для их устранения требуется добрая воля привилегированных слоев английского общества. В английском обществе равенство еще не стало основополагающим принципом, но его ценность, как идеала общественного устройства, получила всеобщее признание. Только у нас, во Франции, равенство остается пустым звуком. А вот по ту сторону Ла-Манша оно считается общественным благом и имеет все шансы воплотиться в жизнь. Те, кто знакомы с нравами, царящими в шотландских полках, могут подтвердить, что в этих армейских семьях господствует дух истинного братства. Отношения между офицерами и солдатами строятся на основе равенства, но это нисколько не подрывает воинскую дисциплину. Вслед за Красным Диком и Недом, весело обсуждавшими недавнюю стычку, шагали три роты гренадеров под командой своих офицеров. А между второй и третьей ротами брели разоруженные французские военнопленные. Очень странно выглядели эти французские солдаты. Большинство из них были худыми, низкорослыми и не дотягивали до стандартного облика пехотинца-вольтижера [13] , которому положено иметь рост не менее пяти футов и одного дюйма. Да и одеты-обуты они были Бог знает в какие обноски. Особенно жалко смотрелись французы на фоне прекрасно одетых шотландских богатырей, красивых, как греческие статуи, сытых, здоровых и веселых. Всего в стычке с гренадерами участвовали пятьдесят французов. Почти весь день они сражались против пятисот шотландцев и потеряли десять человек убитыми. А красавцы шотландцы похоронили двадцать своих товарищей и такое же количество раненых везли сейчас на повозках между арьергардом и последним взводом. При таком соотношении потерь может показаться, что преимущество на сей раз было отнюдь не на стороне отважных шотландцев. Но победа есть победа, чем ее ни измеряй, а поражение остается поражением, чем его не оправдывай. Из этой схватки 3‐й горнострелковый полк вышел победителем, а наши пехотинцы-вольтижеры попали в плен и теперь с поникшими головами шагали за своим юным лейтенантом Эктором де Шабанелем, у которого голова была обмотана окровавленной тряпкой, а правая рука висела на перевязи. Почти все французские пехотинцы были очень молоды, за исключением двух тридцатилетних капралов и сержанта Морена, ветерана республиканской армии, которому на вид было не меньше сорока. Но несмотря на молодость кожа у всех сильно загорела и обветрилась под палящим испанским солнцем. И только кожа лейтенанта сохранила свою белизну, что считается большой редкостью по эту сторону Пиренеев. Складывалось впечатление, что сюда он попал сразу со школьной скамьи. Тело у юноши было хрупкое, но отличалось великолепным сложением. Светлые вьющиеся волосы сочетались у него с темными бровями, которые окаймляли глаза, удивлявшие своей яркой голубизной. Пушок, выросший на месте будущих усов, был темным, как и его почерневшие губы, которыми он сжимал патроны, приготовленные для перезаряжания ружья. Без всякого сомнения, это был настоящий львенок, которому требовалось совсем немного времени, чтобы взять реванш за случившееся поражение. Гарда его шпаги была украшена черной траурной лентой. Вторым по значимости лицом в группе плененных вольтижеров был сержант Морен. Достаточно было взглянуть на его длинный орлиный нос, седеющие волосы, густые брови и поймать его твердый и ясный взгляд, чтобы распознать в нем настоящего ветерана. Среди своих товарищей он выделялся высоким ростом и прямой осанкой, сохранившейся несмотря на возраст и накопившуюся усталость. Что касается его отваги, то о ней и говорить не приходится. По всеобщему признанию, Морен был образцом доблести и отваги. К сказанному добавим, что сержант был умен, упрям, тщеславен, благороден и истово верил в солдатские предрассудки. Последними представителями начальствующего состава были два капрала – Марселан по прозвищу Тулузец и Муане, которому досталось странное прозвище Новый Мост [14] . Муане был родом из Парижа, где его угораздило родиться в нищей хибаре, стоявшей неподалеку от статуи Генриха IV и расположенной перпендикулярно течению Сены, за что ему и дали такую кличку. Тулузец появился на свет в городе капитулов [15] , где его родители однажды заночевали перед открытием ярмарки. Каждый из капралов старался перещеголять другого по части славы, но не личной, а славы городов, уроженцами которых им посчастливилось стать. Гасконец превозносил до небес древнюю столицу Аквитании, а парижанин придумывал все новые и новые достоинства родного города, ставшего центром мировой цивилизации. Соперничество, как говорится, рождает чудо-богатырей. Вот и два наши капрала – Новый Мост и Тулузец – возможно, были рождены, чтобы сотворить какое-нибудь чудо. Но до совершения чуда им было еще далеко, и поэтому оба оставались прекрасными служаками, преданными своему делу, гордившимися своими шевронами и даже в мечтах не допускавшими, что когда-нибудь станут маршалами Франции. Как жаль, что наше знакомство с французскими солдатами произошло лишь после того, как они попали в плен и теперь уныло брели по пыльной дороге. Если бы нам довелось встретиться с ними накануне битвы, то мы были бы поражены неистощимой безудержной веселостью французов, не покидавшей их даже в минуты нешуточной опасности. Но теперь вздыбленные гребни французских петушков, как выражаются англичане, уныло повисли на понурых головах славных пехотинцев, полностью растерявших свой бравый вид. Впрочем, некоторые из них, как например, Франсуа Жютель, по привычке улыбались, а Гандуэн, прозванный Милым Августином, даже отпускал шуточки, щедро сдабривая их проклятьями по адресу острой шотландской шпаги, украсившей его щеку багровым шрамом. Франсуа Жютель был призван по рекрутскому набору и попал в армию совсем недавно. В роте на него мгновенно свалили всю самую непривлекательную солдатскую работу и наградили кличкой Никчемный. А еще его насмешливо величали несостоявшимся капралом , потому что на вытянутом им рекрутском билете стояла цифра 1, дающая преимущество при присвоении звания. Все два месяца, которые Никчемный провел в Испании, он пахал как негр, и бегал как олень, исполняя бесчисленные поручения. Что же касается тумаков и затрещин, градом сыпавшихся на бедолагу, то о них мы лучше умолчим. Франсуа был симпатичным блондином, улыбчивым и невозмутимым. Между прочим, в душе он тосковал по вожделенному капральскому званию, мечта о котором растаяла, как дым. Оно и понятно: человек поверил, что станет начальником, а вместо этого случилась такая незадача. Обидную кличку ему придумал лично Гандуэн, пехотинец первой шеренги, умелый разбиватель черепов и сердец, балагур, первый парень среди маркитанток и любимец всего полка. Гандуэн самолично придумал все клички, которые были в ходу, а придумывать кличку самому себе он категорически запретил, пообещав сурово наказать неосторожного острослова. При этом Гандуэн допускал, чтобы его без шуточек, на полном серьезе, называли Милым Августином. Выглядел он весьма непрезентабельно: был тощий, как старая курица, свежестью лица напоминал пожилого мулата, а еще он был корявый, уродливый, самодовольный, но зато чертовски привлекательный. Во всем батальоне невозможно было сыскать солдата, более популярного, чем наш Гандуэн. Чтобы легче было на душе, пленные всю дорогу болтали между собой. Впрочем, разве сыщутся такие обстоятельства, в которых французский солдат откажется поболтать? – Что ни говори, – глубокомысленно изрек сержант Морен, завидев издалека известный вам родник, – а каждый выбирает жизнь по своему вкусу, но не думаю, что найдется такой, кто согласится вытянуть выпавший на нашу долю жребий. Судя по всему, такими простыми и точными словами он подвел итог затянувшейся дискуссии. – Да уж, не самый счастливый жребий! – согласился Милый Августин. – А я, – встрял Никчемный, – когда тянул жребий, вытянул первый номер и должен был стать капралом. – По правде говоря, – с прекрасным гасконским акцентом сообщил Тулузец, – куда как лучше шагать по дорогам Италии или по всяким германским княжествам. – Германия! – вздохнул сержант. – Италия! Да лучше уж попасть в Египет, чем в эту Испанию, хоть там и бывало чертовски тяжко. А как хороша Мальта, даром что мала и стоит среди бушующих волн. – Там апельсины растут, – отметил Новый Мост, который, как и все родившиеся в столице мира был прирожденным статистиком. – А какие окорока в Майнце… а в рейнских княжествах навалом тушеной капусты с сосисками… в Неаполе макароны подешевке… а насчет выпивки – так это везде пожалуйста! – А в Брюсселе, – отозвался сержант, – пиво за один су наливают в особые кружечки… Пиво-то, понятно, отменное, двойное… Услышав слово пиво , все дружно облизали губы. – А за кувшин пива просят четыре су, – подвел итог Милый Августин. – Как только доведется выпить, сержант, я выпью за ваше здоровье. Кое-кто позволил себе ухмылку, но сержант как ни в чем не бывало произнес: – Если бы мы, дети мои, шли себе форсированным маршем, как было приказано, то вовремя добрались бы до Самбр-и-Меза… – Черт бы побрал ту повозку! – гневно воскликнул Новый Мост. – А заодно и чертовых кляч, что тянули тот поганый катафалк! – поддержал его Тулузец. – И проклятого кучера в парике! – И сеньориту, у которой за черной вуалью глазки сверкали, как у василиска, хоть она, по правде говоря, и стреляла по мне этими глазками! Последнее замечание поступило, разумеется, от Милого Августина. Сержант пожал плечами и ответил: – Эй, Никчемный, берись за огниво, я желаю закурить… Вся штука в том, что, учась в школе, опыта не наберешься, это точно… Если встретите дамочку, скажем, в Венсенском лесу или на лугу Сен-Жерве, то тогда и ведите себя со всей возможной галантностью. Это всем понятно. Каждому месту – свои манеры, если, конечно, в кармане у вас кое-что звенит… Но в такой дикой стране, как Испания, главное быть начеку!.. Я ничего не имею против лейтенанта. Бился он достойно, все это видели. Я только хочу сказать, что в этой стране не надо мешать бандитам нападать на проезжающие кареты. Таковы местные нравы. Бандит здесь такая же профессия, как жестянщик, торговец или кровельщик, и сеньоритам, которые прячут за черными вуалями сверкающие, как рубины, глаза, это хорошо известно. Это как всем известные силены [16] … – Сирены, – поправил его Никчемный, который в своем городке успел поработать мелким клерком у судебного исполнителя. – Заткнись, молокосос! – вмешался Новый Мост. – Я сам видел изображение силена на бочках одного виноторговца с улицы Прувер. – Этим словом, – продолжил Морен, – я обозначаю всяких там Дульсиней Тобосских и чаровниц с острова Любви и садов Армиды. Как свернешь с дороги, чтобы послушать их чарующие песни, так и попадешь в ловушку. Вот и мы влипли по самое некуда. Так-то, дети мои! А наш офицер поступил как нормальный штатский недотепа, ей-богу! И вот теперь нам предстоит узнать, каково это – ночевать под открытым небом на английский манер. Отважные сердца часто не лишены деликатности. Вот и сержант произнес свое назидание совсем негромко, чтобы не множить печали молодого лейтенанта. Впрочем, тот и не мог слышать эту часть беседы, поскольку в одиночестве шагал впереди всех, погруженный в свои невеселые мысли. Вскоре шотландцы и французы добрались до того самого места, где еще недавно толпились взволнованные испанцы. Все пространство вокруг родника полностью обезлюдело. Мужчины, женщины и дети исчезли, как по мановению волшебной палочки. Пока шотландцы устанавливали палатки, французские солдаты вместе со своим офицером стояли в стороне под охраной караульных. Французы буквально умирали от жажды, но присущая им гордость не позволяла просить разрешение приблизиться к роднику. Что касается шотландских гренадеров, то они ждали раздачи грога и даже в мыслях не имели прикоснуться к жидкости, которой в Великобритании поят одну лишь скотину. Поэтому водой из родника напилась только лошадь Черного Комина. Всадник, не слезая с седла, подвел ее к роднику, и она долго и жадно пила, погрузив губы и ноздри в прозрачную воду. Сидя верхом, Черный Комин быстро оглядел лагерь, что-то коротко скомандовал и только после этого спешился. Если в седле он выглядел прекрасным наездником, то, стоя на земле, подполковник производил впечатление потрясающего солдата, равного которому нет и быть не может. Он был на полголовы выше любого воина своего батальона, а военная форма шотландского гренадера удивительным образом подчеркивала горделивую красоту его лица. Именно в этот момент, когда в сумеречном свете фигура подполковника мощно возвысилась над всеми тремя ротами шотландцев, стало очевидно, сколь уместна данная ему кличка Черного Комина. Только сейчас, в последних бликах солнечных лучей, его темное обветренное лицо внезапно полыхнуло странным таинственным светом. Во всем его облике и впрямь было что-то фантастическое и сверхъестественное. Неспроста суеверные солдаты украдкой бросали на него испуганные взгляды, словно перед ними возник блуждающий дух, какие часто забредают на гору Бен Невис или в долину Гленко. Как только была установлена его палатка, подполковник забрался в нее и больше уже не показывался. Вопреки патриархальному обычаю шотландской армии Черный Комин никогда не садился за один стол со своими офицерами. Еду ему всегда подавали отдельно. Он всегда был один, в полном одиночестве, и на отдыхе, и на марше. Прежде чем уединиться, он отдал распоряжения майору Моубрею, который теперь остался за старшего. Как только его темное лицо исчезло из виду, все сразу почувствовали заметное облегчение. Оставалось лишь дождаться, пока ординарец стреножит лошадь подполковника и заведет ее в специальную палатку, служившую своего рода конюшней. Судя по всему, лошадь воздействовала на солдат так же, как и ее хозяин. Во всяком случае, когда полог за ней был задернут, все лица просветлели и люди весело взялись за работу. – Что ни говори, а лошадка очень даже благородная! – пробормотал солдат Макферсон, выразив такими словами сложное чувство, в котором смешались восхищение и отвращение. Похожее чувство испытывали все его товарищи. – И хозяин у нее человек отважный! – со вздохом добавил капрал Грант. Понимать это надо было так: и благородство, и отвага сами собой разумеются, досадно лишь, что и конь, и хозяин продались дьяволу! Мы уже отмечали, что подразделение шотландских хайлендских стрелков живет как единая семья. К этому следует добавить, что речь идет о весьма богатой семье, отягощенной разнообразным походным имуществом и многочисленным обслуживающим персоналом. Сразу оговоримся, что такое положение дел мы вовсе не считаем преимуществом шотландских частей, особенно когда они находятся в полевых условиях. По существу, эти бравые джентльмены – офицеры, унтер-офицеры и солдаты – таскают за собой чуть ли не весь свой домашний скарб. Представьте себе действующую армию, за которой следует еще одна, не менее многочисленная армия, в задачу которой входит лишь чистка сапог участников боевых действий и приготовление для них бифштексов с кровью. Но и это еще не все. Вслед за второй армией неотступно движутся нескончаемые крытые повозки с преданными дамами и барышнями, охраняющими сон маленьких детей. Тех, кто усматривает в нарисованной картине заведомое преувеличение, мы отошлем к детальным сводкам боевых действий во время американской войны за независимость. В них, в частности, сообщается, что в ходе кровопролитных боев у форта Вильям погибли шесть дам и вдвое больше детей. А при отступлении Веллингтона после битвы у Талаверы наши солдаты остановили на мосту через реку Арзобиспо более двадцати крытых повозок с семьями солдат и офицеров, которые пришлось конвоировать чуть ли не до самой Португалии. Впрочем, три роты Черного Комина не возили за собой ни женщин, ни детей, потому что они занимались главным образом разведкой, как и добрая четверть всей армии Веллингтона. Разведка – дело весьма утомительное, вследствие чего дамы вместе с их камеристками могли бы слишком сильно устать. Но зато за шотландскими солдатами следовал целый батальон обслуживающего персонала, благодаря чему лагерь был разбит с потрясающей скоростью. В мгновенье ока были установлены палатки, после чего сразу разожгли костры, над которыми уже через минуту вращались вертела с кусками говядины, а над ранеными – своими и чужими

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Капитан Фантом. Том 1» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.