Спасти СССР. Бифуркация
- Автор
- Валерий Большаков
- Серия
- «Квинт Лициний (Спасти СССР)»книга 2 из 5
О книге
За время, прошедшее до Олимпиады, Андрей Соколов сумел выбиться в люди: всесоюзное движение поисковиков шло за ним, как за вожаком, а обком ВЛКСМ зачислил его в свои ряды. Дюша мужает, растёт, заводит нужные знакомства, но и недруги — откровенные и скрытые — тоже накапливают мощь...
Зато больше он не одинок: с ним товарищи и подруги, которые не оставят, не подведут, в беде не бросят. А между сентябрём 1980-го и сентябрём 1981-го года пройдёт время, которое не просто так зовётся затейливым словечком «бифуркация», — именно на этом отрезке решится и переменится доля многих: и Дюши, и друзей его, и врагов.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Вторник, 23 сентября. Ближе к вечеру
Ленинград, Измайловский проспект
Золотая осень хорошо ложится на печальную, но светлую музыку. Несуетную и плавную, как державное течение Невы.
И никакой мрачности, никакой тоски в нотах! Вслушайтесь только, как лирично опадают жёлтые листья, пережившие своё лето! А эта бездонная холодная синь над великим городом? Разве можно назвать её хмурой?
Лапчатый лист клёна спланировал мне под ноги, чиркнув по штанине, будто подлащиваясь — и я перешагнул сей шедевр, выше которого нет. Верил же старина Уитмен, что листик травы не меньше поденщины звёзд. Вот и нечего топтаться по украшениям небесных гостиных…
Пройдя мимо булочной, я вернулся — вспомнил, что мама просила купить хлеба. По магазинчику гулял тёплый ржаной дух…
О, как я скучал по нему, дожив до будущих бездушных лет! Полки в «Перекрёстке» были завалены хлебами всяких-разных сортов — и ни одной булки, от которой хотелось бы откусить украдкой. Проминать зубами хрусткую корочку, ловить сытную маслянистую кислинку…
— «Бородинский» и «плетёнку» с маком, пожалуйста.
Под ловкими пальцами продавщицы сухо клацнули костяшки счётов.
— С вас сорок четыре копейки.
Расплатившись, я решительно пошагал домой. Хватит ностальгировать о «прекрасном далёко»! Что, член обкома, соскучился по сгущёнке с «пальмой» пополам? Или по «Докторской» из сои да мелко перемолотых свиных кишок? По малышне, звонко матерящейся в песочнице? По мажору-выпускнику, сдохшему от передоза?
«Ничего я не соскучился… — заскулило дрожащее нутро. — Просто навалилось… Не одно, так другое, не другое, так третье!»
В декабре помрёт Косыгин, и тут уж я ничего поделать не могу. Сердце изношено, инфаркт за инфарктом, клиническую смерть перенёс, когда тонул на Москве-реке…
Но вот Машерова можно и нужно уберечь. Пётра Мироновича зовут старым партизаном — за то, что сохранил честь и достоинство на высоком посту! — а ведь ему шестьдесят два всего…
Пугануть — и жёстко потребовать, чтоб выезжал, как полагается, со всем кортежем! Иначе его «Чайка» снова вмажется в «газон», гружёный картошкой…
Врагам гибель «Батьки» на руку, а вот живой он здорово укрепит позиции и Андропова, и Громыко. В отличие от прошлого, пережитого мною варианта реальности, один белорус уже засел в Политбюро — товарищ Мазуров. Спрашивается: и кого же из кандидатов изберут членом Политбюро на осеннем пленуме ЦК КПСС — прогибистого Горбачёва или прямодушного Машерова?
Плетёшься вот так, помахивая авоськой, перебираешь факты, как паззлы, и сам собой задаётся хороший вопрос: а случайно ли погиб Пётр Миронович?
И не было ли таким же «рандомным» отсутствие Романова в тот роковой день, когда Михаила Сергеевича поспешно выдвигали в генсеки? Совпадение? Ага…
Кто-то упорно пропихивал «Меченого», подталкивал его наверх, убирая конкурентов! Вопрос: кому выгодно?
Я длинно вздохнул. Поисками ответа можно и потом голову грузить. Сейчас главное — дозвониться Андропову.
И не попасться при этом.
«Времени мало… — покусал я губу. — Но надо успеть. Надо, Дюха, надо…»
Оттянув на себя дверь, я вошёл в гулкое парадное.
То ли преломление света в окнах повлияло на мою память, то ли шарканье ботинок по выщербленным ступеням, но мне лишь сейчас пришла на ум Тамара Афанасьева.
Знаю точно — Яся сильно тревожится за неё, а вот из моего сознания «зеленоглазка» как бы выпала. Иные дела, иные люди заслонили «трагедию» Рыжей Томы.
Да, именно так я воспринимаю её непростую, но весьма банальную ситуацию — беру в кавычки. Разумеется, Яське я никогда не скажу, чтобы сменила жанр своих беспокойств. Буду лишь успокаивать подругу — слишком чисты её переживания — а вот я вижу то, что есть. Драмеди с элементами дешёвого ситкома.
А если уж милой переживальщице по сердцу пришлась именно трагедия, то пусть не забывает перевод этого словечка с языка Эсхила и Софокла — «козлиная песнь»!
Веселов — козёл, но разве он насиловал Тому? Нет же!
Всё чинно-благородно. «А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться!»
Гремит финальный аккорд в оркестровой яме.
Зал рыдает.
Занавес.
Ну, и где здесь трагедия? Покажите мне!
Что-что? Козёл сломает Томке жизнь? Так это и есть жизнь!
Началась она то ли в самом конце апреля, то ли в самом начале мая, когда Тома и Тони поладили, а в субботу у них свадьба…
Понятия не имею, за какое время у мадам Веселовой развеются иллюзии. Месяц на это потребуется или год, не знаю. Но прозрение наступит обязательно. И всякому терпению конец придёт.
«Чего дождёшься от козла? Зла».
Будут обиды, будут сцены из семейной жизни, ссоры начнут перерастать в эпичные скандалы… Пьянки-гулянки, измены косяком… Но однажды Веселову прилетит.
Бумеранг судьбы.
А если будет нелётная погода, сам его запущу! Не за Тому, так за Ясю…
Я потоптался перед дверью на лестничной площадке, и нервно хихикнул.
Сколько пламенных словес, сколько глубоких дум!
Нет, конечно же, товарища Машерова надо спасти. Строго обязательно! Спасём.
И Афанасьевой помочь… Поможем.
Вот только чего ж ты, товарищ Соколов, стоишь и мнёшься на пороге? Заходи, будь как дома!
Вздохнув, я расправил плечи и храбро толкнул дверь — днём она частенько стояла не запертой. В прихожей меня сразу окутали привычные запахи и звуки — на кухне металлически пересыпались вилки с ложками, шипела и брызгала вода в мойке, а из комнаты наплывал бубнящий голос диктора.
Разувался я тихонько, но мама всё равно меня учуяла — выглянула из кухни в своём кокетливом переднике с оборочками. Я вяло удивился — он был накинут прямо на изящный костюмчик, жалованный королём Марокко.
— Привет, сынуля! — заулыбалась родимая женщина, торопливо вытирая руки вафельным полотенцем. — Там жаркое, кушай…
Тут же показался папа, облачённый в строгую пару, при галстуке — и в разношенных тапках.
— Собрались куда-то? — осведомился я, борясь с желанием проводить родителей — и снова отложить важный тет-а-тет.
— Валиевы звали, — сообщил отец в лаконичной манере. — Посидим хорошо! — он шевельнул усами, подпуская улыбку.
Я выдохнул — и набрал воздуху в грудь.
— Мам, пап… — заговорил деревянным языком, сбиваясь и путаясь. — В воскресенье… в это воскресенье, вечером… я приду с девушкой… С моей невестой.
Папа крякнул, а мама замерла — даже глаза не двигались.
— Я её знаю? — прошелестел голос.
— Знаешь! — облегчённо заговорил я, сбрасывая балласт неловкости. — Она ночевала у нас!
— Тома?
— Тёмненькая такая? — уточнил отец, косясь на супругу.
— Да! — несмело улыбнулся я, ожидая слёз и причитаний.
Но мама ни разу даже не охнула — победно сияя, она высказалась, захватывая голосом самые верхи звонких нот:
— Говорила я тебе? А ты не верил!
— Дык, Ирочка… — папино лицо перетянуло растерянной ухмылкой. — Кто ж, кроме тебя, знать мог!
Мама, не слушая его, набросилась на меня, тиская, целуя и в губы, если попадала, и в щёки, и в нос.
— Андрюшенька… — выдохнула она на грани всхлипа, но взгляд сфокусировался прицельно: — А… когда?
— Осенью. Будущей! Летом Томе исполнится восемнадцать, и… И вот.
— Славно! — вытолкнул папа.
Родители страшно заторопились, засуетились, собираясь в гости. Потискали меня, уже одетые, стоя в дверях, а мама пробормотала, гладя меня по рукаву:
— Ты приводи Томочку, приводи…
Я даже глупенького «ага» не выдавил, кивал только, пока дверь не закрылась тихонечко, и не клацнула защёлка.
Четверг, 25 сентября. Вечер
Ленинград, Гражданский проспект
Развесистая берёза устроила стриптиз прямо под окнами — отряхнула мелкие жёлтые листочки, и печально свесила голые плакучие ветви. А вот крепкий, кряжистый вяз не сдавался осени — упрямо зеленел, наперекор ночным холодам и утренним туманам…
Я отвела глаза, искоса поглядывая на Николая, восседавшего в кресле, как на троне. Задумчив и рассеян, он листал журнал с эскизами портного. Мои губы дрогнули усмешкой.
Пока что мне не удалось привыкнуть к его дому настолько, чтобы считать его своим или, тем более, ронять небрежно: «Наш дом». То, что муж сейчас был рядом, немного сковывало, но и в его отсутствие я ходила по квартире, как по музею.
Тут все стены были отделаны резными деревянными панелями-буазери, различалась лишь порода — в прихожей и гостиной темнел дуб, спальню украшала карельская берёза, а здесь светился массив ореха. Эту комнату Марков так и называл — Ореховой…
Николай отложил журнал и сказал, как всегда, пряча эмоции за ровным, бесстрастным тоном:
— Кстати, синее платье наконец довели до ума. Сегодня только привезли.
Я оживилась, удивляясь открывшимся в себе манерам тряпишницы, и легко перешла на женский щебет:
— Видела, видела! Очень красивое! И на примерке сидело идеально…
Николай удовлетворённо кивнул, блеснув очками в тонкой золотой оправе. Очки ему шли — мужскому лицу грубоватой лепки они придавали классическую утончённость.
— Марков…
— М-м?
— В субботу у Томы Афанасьевой свадьба. Я буду свидетельницей.
Мои слова не пробили брешь в том футляре, куда спрятался Николай, но глаза напротив выдали некое душевное борение — во взгляде затеплились искорки ревнивого интереса.
— Андрей Соколов тоже придёт?
— Ну, разумеется.
Огонёчки в зрачках у Маркова разгорелись.
— А… Почему «разумеется»?
— Потому что Тома — его бывшая девушка, — терпеливо объяснила я. — Ну… Они остались друзьями. Да и, вообще! Почти вся наша компания будет.
Николай покачал головой, как будто сожалея.
— Тогда я не пойду.
— Почему? — мои брови вздёрнулись. Причём, я не изображала любопытство, а ощущала его.
Однако мне было не суждено дождаться от Маркова даже кривой усмешки. Он ответил хладнокровно и совершенно спокойно:
— Не хочу ставить в неловкое положение ни тебя, ни твоего Соколова. Ему и без моего присутствия будет о чём подумать. — Окинув меня цепким, но одобрительным взглядом, Николай неожиданно добавил: — А вот ты надень новое синее платье! Твой Соколов точно оценит.
— Думаешь? — хмыкнула я, нетвёрдо зная, как реагировать.
— Уверен, — кивнул Марков. — Он производит впечатление человека, который отличает работу хорошего портного от фабричного ширпотреба.
Я усмехнулась, но моя улыбка быстро исчезла. Николай внимательно посмотрел на меня.
— Если судить по выражению твоего лица, — медленно проговорил он, — ты сама этой свадьбе не особенно рада.
Я передёрнула плечами.
— Ты прав, Марков! Не рада. Во-первых, это брак по залёту…
— Вот как? — блеснул очками Николай.
— Вот так. А во-вторых… — мои губы скривились. — Антон Веселов — козёл! Уж кто-кто, а я это знаю отлично. В школе он был комсоргом, всё альфа-самца из себя корчил, и ко мне тоже клинья подбивал, даже лапать пытался… — Я осеклась и неожиданно почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Суровая характеристика, однако! — усмехнулся Марков.
— Зато честная! — я присела на мягкий подлокотник соседнего кресла.
— А с чего ты решила, что именно по залёту?
— С того, что Томка ещё в начале июля совершенно не собиралась за него замуж!
Николай кивнул, пальцами трогая подбородок.
— Любопытно…
Резко встав, он вышел на кухню. Налил себе чаю покрепче, и вернулся, шагая неспешно и грузно, без давешней порывистости.
— Знаешь, Ясмина… — проговорил Марков глуховато. — А ведь меня тоже несколько раз пытались женить таким способом…
Я зачем-то округлила глаза, изображая комическое изумление. Наверное, потому, что действительно была удивлена.
— Правда?
— Правда. Четырежды! — фыркнул Николай.
— И… как?
— Да никак… Сценарий всегда был один и тот же. Месяц-другой свободных отношений… Потом слёзы — и торжественное заявление: «Я беременна!» А в финале мне делали предложение: немедленно отправиться в ЗАГС!
— А ты? — заёрзала я. — Что ты им всем отвечал?
Марков неторопливо отхлебнул из чашки — её тонкие фарфоровые стенки просвечивали на заходящем солнце.
— А всегда одинаково! — И он произнёс совершенно спокойно: — «Возможно, ты действительно беременна. Но не от меня».
Я осуждающе сморщила нос:
— Жестоко.
— Возможно. Зато эффективно.
— И они просто уходили? — осведомилась я недоверчиво.
— А что им ещё оставалось делать? — Николай покачал чашку, и допил чай.
Я внимательно посмотрела на своего визави. Мне пока не удалось разгадать Маркова, но кое-какие черты его характера прояснились достаточно чётко. Не знаю, способен ли он поступить безжалостно, но на подлость Николай точно не пойдёт.
— Ты был настолько уверен? — спросила негромко.
Марков выдержал мой взгляд.
— Да, — тяжело и коротко обронил он. Помолчав, добавил тем же спокойным голосом: — Ещё, когда мне было девятнадцать, врачи объявили: «Николай Александрович, детей у вас никогда не будет!» — И неопределённо покрутил кистью: — Последствия осложнения после паротита.
Я ничего не ответила, чувствуя некую оглушённость. И мелкое успокоение. И жалость… А из жалости выросло ещё одно понимание, почему Марков именно такой, откуда в нём неистребимое хотение соответствовать наивысшим стандартам.
— Надо ли говорить, — усмехнулся Николай, — что очень скоро подобные спектакли перестали производить на меня впечатление?
Жестом семейной заботы я отобрала у него пустую чашку, и протянула:
— Теперь мне стало понятней, отчего ты так спокойно воспринял моё предложение… Я же пришла не с известием о беременности, а с предложением сделки.
Марков посмотрел на меня с удовлетворением.
— Ну да, — он слегка улыбнулся. — Ты вообще оказалась первой женщиной, которая откровенно, без утайки объяснила, чего хочет. М-м… Ясмина, скажи мне честно…
Мы с ним глянули глаза в глаза.
— Что?
— По-твоему, я тоже козёл?
Подумав, я покачала головой.
— Нет. Ты циник.
Николай несколько секунд молчал, а затем облегчённо выдохнул.
— Ну, Ясмина, ты меня успокоила!
Я рассмеялась, сбрасывая напряжение.
— Это ещё почему?
— Потому что циник всё-таки гораздо лучше козла!
— Ну-у, знаешь… Не уверена.
— А я уверен. — Марков снова улыбнулся — коротко, почти незаметно. — Циник хотя бы честен — и не притворяется романтиком. Хм… — он покосился на изделие мейсенских гончаров в моей руке, и с заминкою предложил, словно растеряв былую уверенность: — Может, поужинаем?
— А давай! — я оттолкнулась, упруго вставая. — Твоя мама вчера кабачков передала, мне оставалось только их запечь. Наверное, тёплые ещё…
— Видел в духовке, — хищно улыбнулся Николай, зажмуриваясь. — С чесночком?
— И с сырком! — рассмеялась я.
— А на десерт — сыграем! — с воодушевлением потёр руки Марков, выходя из образа чопорного эсквайра и кивая на доску с расставленными фигурами. — Поспорим с Алёхиным!
Я лишь согласно улыбнулась, подумав, что всякий ужин в семейном интерьере имеет свои причуды…
Суббота, 27 сентября. День
Ленинград, Невский проспект
С утра задувал ветер, нагоняя рваные, раздёрганные тучки. Порой город серел, смазываясь под завесой мороси, но уже через минуту небо очищалось, и лишь сырость напоминала о влаге, выжатой облаками.
А, впрочем, и сплотись хмарь, и заряди дождь, разве ж непогода помешает таинству брака? Свадьба и в метель разгуляется!
Породнившись, Веселовы и Афанасьевы сняли банкетный зал в ресторане «Кавказский». Здесь в самом деле чувствовался и горский дух, и пряные ароматы долин Грузии, вперемежку с Арменией. Даже сочный, пахучий шашлык по-карски подавался с огоньком — с реальным, трепещущим и плещущим пламенем.
А сациви? Хачапури? Чахохбили? Вах!
Оторвавшись от вида за окном, я снова покосился на Ясмину, скользнул взглядом по её простенькому с виду синему платью, приятно облегавшему девичью стать. Единственное украшение касалось левого плеча — расшитый серебром декоративный эполет.
Восхищали и крой, и дорогая ткань, и мастерская работа портного — истинного кутюрье, хотя и безвестного.
— Роскошь casual! — с чувством выразился я. — На сегодняшний день в мире всего два подобных платья. Второе носит Каролина Гримальди…
— Кто-кто? — расширились Ясины глаза.
— Её высочество Каролина Луиза Маргарита Гримальди, принцесса Монако! Кстати, вы с нею чем-то схожи — и внешне, и характерами… — я поспешно договорил: — Но ты всё ж милее, всё ж румяней и белее!
Яся рассмеялась и кокетливо погрозила мне пальчиком.
— Марков был прав, говоря, что ты оценишь мой наряд!
— А народ только и знает, что пялиться, — фыркнул я, оглядывая зальчик, где мельтешили гости. — Не на платье! На ваше сиятельство!
— Да и пусть пялятся! — царственно вздёрнула голову Яся. — Глянь, глянь! — затормошила она.
Я глянул. Отец Веселова, работяга, своим умом вышедший в мастера, горделиво посматривал кругом, словно говоря: «Видали⁈ Красавец! Богатырь! Моя порода!»
Тони и впрямь отмечен был броской мужской красотой — высокий, широкоплечий, зубастый, он то и дело сверкал голливудской улыбкой, а по команде «Горько!» впивался в нежный рот Тамары, и девчонки, пища от восторга, считали до двадцати…
«Зеленоглазка», облизывая припухшие губы, уловила мой взгляд и покраснела. Я кивнул ей — она смущённо улыбнулась, отводя глаза.
И вроде бы всё шло правильно, «как положено», «как у всех», но иногда какие-то мелочи, пустяки, нет-нет, да и царапали душу.
Тома в ЗАГСе нервничала, не знала, какой ей палец в колечко вдеть, и голосок, вымолвивший: «Да», дрожал…
Так все невесты волнуются! Бывает, что и плачут — страшно им покидать родной дом, уходить к чужим людям…
Однако мама Люба нисколько не переживала — она смеялась, шутила, переговаривалась с новою роднёй, и весьма оживлённо. Вот этого у неё не отнять — не страдала Любовь Антоновна снобизмом. Да и семейку Веселовых трудно было назвать пролетарской. Отец Антона занимал инженерную должность на Заводе турбинных лопаток — чуть ли не главным спецом числился на участке точного литья, а мать из фасовщиц выбилась в завмаги…
Правильная советская семья.
Вырастила правильного сына.
Козла.
Это нехорошее слово сразу просилось на язык, стоило мне услыхать весёлый гогот Антона и его друзей, таких же здоровяков из комсомольско-молодёжной бригады. Или увидеть, как Тони жадно выхлёбывает шампанское из туфли невесты, а в глазах у него набухает хмельная чернота…
— По-моему, это к тебе! — шепнула мне Яся и доходчиво ткнула локотком. — Дюш!
— Истинная леди не оставляет синяков на боках у джентльмена, — чопорно отчитал я княжну Акчурину, и развернулся навстречу дяде Вадиму, обходившему длинный стол и танцующие пары — музыканты из ансамбля наигрывали вальс Доги.
— Пожалуй, я оставлю вас, господа! — хрустально прозвенела Ясмина.
— Вам не хватает веера, мадмуазель, — учтиво поклонился Вадим Антонович, включаясь в игру.
Одарив нас томной улыбкой, девушка удалилась. Её тотчас окружили Ира Клюева с Ирой Родиной из Томкиной свиты.
— Когда я увидел этого дурацкого розового пупса на капоте «Волги», меня всего аж передёрнуло! — глухо выговорил Афанасьев, оборачиваясь к столу, где высиживала «зеленоглазка», издали похожая на куклу, разряженную в кружева.
— Вадим Антонович, — сказал я негромко, — мне самому не терпится потребовать сатисфакции у Антона. Есть за что, вы уж поверьте! Но Тому жалко. Она же расстроится, а ей и без того несладко.
— Во-во… — буркнул дядя Вадим. — А эта дура… — он сделал над собой усилие. — А Любка зудит постоянно: «Ах, Томик, всё будет хорошо! Ах, Томик, потерпи, всё устроится!» Прямо очаровал её этот хлыщ!
— А жить им где? — перевёл я шекспировское негодование в серую плоскость буден.
— В коммуналке! — без радости хмыкнул Афанасьев. — Бабка этого… э-э…
— … Козла, — любезно подсказал я.
Дядя Вадим довольно хохотнул.
— Короче, бабка померла, а жилплощадь внучку́ оставила — две смежные комнаты на Васильевском, где-то на 4-й линии. Потолки высокие, с лепниной… Общий санузел, правда, зато с цветными витражами!
— Лепота! — усмехнулся я.
— Да уж… — Афанасьев набычился и глянул на меня исподлобья. — Я, в принципе, не для того к тебе подошёл, чтобы брюзжать и злословить. Ты знаешь, как я относился к вашему с Томой разладу… Но! — он развёл руками. — Вышло так, как вышло. Андрей, возможно, я слишком многого хочу… И всё-таки! Мне было бы гораздо легче, если ты хоть как-то поддержишь Томку, как-нибудь поможешь, если ей будет трудно… Да какое уж тут «если»! — и, морщась, надавил: — Когда ей будет трудно!
— Вадим Антонович, — сказал я негромко, — мы уже говорили об этом с Ясей. Она переживает за подругу куда сильней моего, но, кажется, мне всё-таки удалось убедить Яську, что насильно помочь Томе нельзя. Она сама должна понять, что совершила ошибку. А пока она верит Антону, надеется на него… Может, и любит.
— Как дитё, ей-богу… — тускло проворчал Афанасьев.
— Вот как просветлеет в её хорошенькой головке, — усмехнулся я, — мигом повзрослеет! А мы рядом, одну её не оставим.
— Ну, я надеюсь на тебя, Андрей, — выдохнув, дядя Вадим пожал мне руку и задержал её в мозолистой и своей. — Ты… Вот что. Надо бы нам как-нибудь поговорить, только без свидетелей. А то… Накопились, знаешь, темы для обсуждения!
— Как-нибудь, — улыбнулся я.
Мы ещё разок поручкались и разошлись, затерялись в толпе гостей — разгорячённых, неумеренно пьющих, неумело танцующих, громкоголосых, шумных…
Томкин отец, распустив галстук и расстегнув тугие верхние пуговки рубашки, плющился от неосознанной радости. Мама Люба выглядела той, кем и была — красиво увядающей женщиной. Томина бабушка с суровым неодобрением оглядывала накрытые столы, а сама Тома показалась мне потерянным ребёнком, одиноким и лишним на этом празднике жизни.
Сильнейший позыв покинуть свадьбу зудел во мне и толкал к дверям, но не бросать же Яську? И я пошёл её искать.
Серия «Квинт Лициний (Спасти СССР)»
- 1
-
2
Спасти СССР. Бифуркациявы здесь
- 3
- 4
- 5
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Спасти СССР. Бифуркация» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.




