Хромой приручитель. Том 2. Вторая печать

Карточка книги Пишется
Автор
Cinder
Серия
«Хромой приручитель.»книга 2 из 2
3глав
≈ 28страниц
74 тыс.знаков
Русскийязык
19.11.2026добавлена
20.11.2026обновлена
6просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Сольград выстроен на соляных грядах, и белизна его стен бьёт в глаза. Уже тридцать лет любому зверю положено носить камень, а схватки назначены в штольне, где солнца не видывали отродясь. Хранитель Добрыня, древнейший среди восьми, говорит хромому лекарю: заденешь камень — не будет тебе печати.

Зверей у Матвея четыре, и каждый с характером: мусорщик, шныряющий по теням, ёж со мхом на спине, лягух, нашедший дом в мусорной куче, и птица из старинного предания. С ним рядом Марина с арбалетом, рыжеволосая Варя и Пышкин, не снимающий монокля. А из глубины горы доносится зов. Солевары твердят, что это выдумка. Триста лет назад в эту глубь спустился Ярослав Звездочёт, сулил вернуться — и не сумел.

Гора всё чаще ворочается. Шестьдесят зверей в стойлах под землёй чуют приближение беды, однако камни не дают им ни сбежать, ни зареветь. Чтобы добыть вторую печать, Матвею придётся выбирать между Уставом и зверями. И понять, кем был человек, что видел то же самое.

Арена спрятана под землёй, тайна Звездочёта не разгадана, а шестьдесят камней однажды придётся снять.

Начало книги

Глава 1. Белая пристань

Первое, что я сделал в Сольграде, — поскользнулся.

Не на льду. На соли. Доски пристани были выбелены ею добела и отполированы тысячами сапог, и моя хромая нога, едва ступив со сходней, поехала куда-то вбок, как у новичка на катке. Я взмахнул руками. Корзина с Пеньком качнулась. Зарница с моего плеча возмущённо взлетела и зависла в воздухе, сияя, как маленькое разгневанное солнце.

Марина поймала меня за локоть. Не глядя. Так, будто делала это каждый день.

— Спасибо, — сказал я.

— Смотри под ноги, — сказала Марина. — Тут всё белое. Ям не видно.

Я посмотрел под ноги. Потом — вокруг.

Белое было всё.

Пристань. Склады вдоль берега — длинные, приземистые, из серовато-белого камня, с плоскими крышами. Телеги у складов. Мешки на телегах. Грузчики — и те были белыми: соляная пыль лежала у них на плечах, на шапках, на бородах, так что даже молодые парни выглядели седыми стариками. Над складами поднимались холмы — тоже белые, искрящиеся, огромные, как сахарные головы в лавке, — а на холмах стоял город. Белые стены. Белые крыши. Белые лестницы, взбегающие по склонам. Из десятка труб валил дым, и даже дым здесь казался белее, чем где-либо.

Пахло морем, которого не было. Дымом. И почему-то — свежим хлебом.

— Глаза режет, — сказала Варя, спрыгивая на пристань следом за мной. Она прищурилась, прикрыла глаза ладонью и тут же, конечно, тоже поскользнулась — но, в отличие от меня, не стала размахивать руками, а просто проехала по доскам метра два, как по льду на Масленицу, и остановилась, раскинув руки и сияя. — Ой! Матвей! Тут можно кататься!

— Не надо тут кататься, — сказал Пышкин, спускаясь по сходням с достоинством человека, который бывал здесь раньше и знает, что почём. Сапоги у него были с гвоздями на подошвах. Я посмотрел на эти гвозди с завистью. — Сударыня, в прошлый мой приезд один гильдейский писарь вот так катался. До самого края пристани. И дальше.

— И что?

— Выловили, — сказал Пышкин. — Солёным. Он до сих пор не любит рыбу.

Барон, спустившийся следом за хозяином, ступил на белые доски, брезгливо поднял лапу, понюхал её и посмотрел на Пышкина так, будто тот лично насыпал сюда соли ему назло.

Жулик ничего не нюхал. Жулик исчез у меня с плеча, как только «Ласточка» коснулась пристани, и теперь — я это чувствовал тем внутренним чутьём, которое появилось у меня за последние недели, — сидел где-то в тени под ближайшим складом и изучал содержимое чужого мешка.

— Жулик, — сказал я негромко.

Из-под склада донеслось недовольное фырканье. Потом что-то зашуршало. Потом из тени у моих ног возникла маленькая полосатая рука с растопыренными пальцами, положила на доски пристани белый кристалл размером с орех — и исчезла.

Я поднял кристалл. Соль. Крупная, чистая, прозрачная, как стекло.

Жулик вынырнул из тени у моего сапога, сел и выжидательно посмотрел на меня.

— Это не наше, — сказал я.

Жулик посмотрел на кристалл. На меня. На ведро с водой у края пристани. На кристалл.

Я понял, что он хочет сделать, за секунду до того, как он это сделал. Но всё равно не успел.

Он выхватил кристалл у меня из пальцев, метнулся к ведру и с наслаждением прополоскал его. Старательно, обеими ручками, как полоскал всё на свете.

Кристалл растаял у него в лапах за три секунды.

Жулик замер. Посмотрел на пустые ладошки. Пошевелил пальцами. Сунул руки обратно в ведро, пошарил по дну. Вытащил. Пусто.

Он медленно повернулся ко мне. На его полосатой морде было выражение такого глубокого, такого вселенского недоумения, какого я не видел ни у одного зверя за тридцать лет практики. Даже у бинтуронга, когда тот впервые увидел зеркало.

— Соль, — объяснил я. — Она растворяется в воде.

Жулик посмотрел на ведро. На меня. Снова на ведро.

И очень, очень медленно, с видом существа, у которого только что рухнула вся картина мира, сел на доски пристани и обхватил голову руками.

Варя за моей спиной захохотала так, что грузчики у складов обернулись.

Марина не засмеялась. Только уголок рта у неё дёрнулся.

— Жалко его, — сказала она.

— Переживёт, — сказал я. Наклонился, погладил Жулика по голове. — Ничего, брат. Тут этого добра — горы. Буквально.

Жулик не ответил. Он сидел и смотрел в ведро, как философ смотрит в бездну.

— Ковальский? — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся.

По пристани к нам шёл человек. Невысокий, плотный, в форменном кафтане — тёмно-синем, но таком же припорошенном солью, как всё здесь, — и в фуражке с медной бляхой. В руках у него была толстая книга в кожаном переплёте и чернильница на шнурке, висевшая на шее, как медальон. Нос у него был красный, обветренный. Глаза — маленькие, внимательные, светло-серые, почти белые.

За ним, отставая на два шага, шёл парень лет двадцати. Высокий, худой, с длинной шеей и с таким выражением лица, будто ему дали задание поважнее всего, что было в его жизни до сих пор, и он очень боялся его провалить. Рядом с парнем, на коротком кожаном поводке, переваливался зверь.

Я посмотрел на зверя — и перестал слышать, что говорит человек с книгой.

Зверь был похож на броненосца. Почти. Размером с крупную собаку, низкий, широкий, весь покрытый серыми роговыми пластинами, налегающими друг на друга, как черепица. Морда — длинная, вытянутая, с крошечными глазками и широким розовым носом, похожим на пятачок. Передние лапы — короткие, мощные, с когтями длиной в мою ладонь. Копательные когти. Землеройные.

Зверь шёл ровно. Ни разу не повернул головы. Не принюхался к Барону — хотя Барон, разумеется, тут же выгнул спину и прижал уши. Не посмотрел на Жулика. Не заметил Зарницу, которая всё ещё висела в воздухе надо мной, золотая, светящаяся, и на которую оборачивались все грузчики на пристани.

На шее у зверя, на широком ошейнике, висел камень. Серый, тусклый, размером с куриное яйцо.

Перед глазами вспыхнуло.

Панцирник-копатель. Ранг: II

Стихия: Земля

Состояние: удовлетворительное

Зрение: ослаблено (длительное отсутствие света)

Воздействие: амулет обуздания — подавление воли (постоянное)

Эмоциональное состояние: апатия

Я эту строчку уже видел. На Бароне — в первые дни. На Ночи — двадцать три года без сна. На сорока трёх зверях в графском зверинце.

Но там, у графа, звери хотя бы видели солнце.

— …Ковальский, Матвей, соискатель, — дочитывал человек с книгой, водя пальцем по странице. — Прибыл из Переката. Одна печать. При нём… — он поднял глаза и пересчитал. — Мусорщик. Птица. Лягух. Ёж. Четыре зверя. Так?

— Так, — сказал я. — Простите… а вы?..

— Фрол Кузьмич Белых, смотритель пристани, — сказал человек, не поднимая глаз от книги. — Учёт прибывающих зверей. По Соляному указу. — Он что-то быстро записал, обмакнув перо в чернильницу на груди. — Камни предъявите.

— Что?

Фрол Кузьмич поднял на меня свои белёсые глаза.

— Камни, — повторил он терпеливо, как повторяют бестолковому. — Амулеты. Обуздания. По Соляному указу, параграф третий, каждый зверь, ввозимый в пределы Сольграда, должен быть обуздан. На хозяина или на гильдейского мастера. Камни предъявите, я их перепишу. Номер, цвет, на кого настроен. Порядок такой.

Я посмотрел на Жулика. Жулик всё ещё сидел над ведром и горевал.

Посмотрел на Зарницу. Зарница опустилась мне на плечо и теперь чистила перья, светясь золотом в утреннем солнце.

— У них нет камней, — сказал я.

Фрол Кузьмич записал что-то. Остановился. Перо замерло над страницей.

— Как — нет?

— Совсем нет.

— Потеряли?

— Не было никогда.

Фрол Кузьмич медленно отложил перо. Посмотрел на меня. На моих зверей. Снова на меня. Белёсые глаза моргнули.

Парень с броненосцем за его спиной выпрямился. Вытянул и без того длинную шею. И я увидел, как у него на лице проступает — сначала неуверенно, потом всё ярче — выражение человека, который ждал этого момента всю дорогу до пристани.

— Это он, — сказал парень. Громко. Голос у него сорвался на петуха, и он прокашлялся. — Фрол Кузьмич, это он! Тот самый! Мастер Добрыня говорил! Который снимает!

— Кирьян, — сказал Фрол Кузьмич, не оборачиваясь. — Помолчи.

— Но мастер Добрыня говорил…

— Я слышал, что говорил мастер Добрыня. Я тоже там стоял. — Смотритель вздохнул. Тяжело, протяжно, как вздыхает человек, у которого и без того полно забот. — Значит, это вы. Лекарь. Который в Перекате у графского ловца камень со зверя снял.

Слухи по реке, понял я, бегают быстрее барж.

— У Ночи, — сказал я. — Её зовут Ночь. Камень не давал ей спать двадцать три года.

— Может быть, — сказал Фрол Кузьмич. — Может быть, лекарь. Мне про то неизвестно. Мне известно, что в Сольграде — Соляной указ. И по указу зверь без камня в город не допускается. Хоть он птица, хоть ёж.

— А если допускается? — спросил я осторожно.

— Тогда в клетке, — сказал Фрол Кузьмич. — За свой счёт. Клетки при пристани есть. Две полушки в сутки — за каждую.

Я посмотрел на Жулика.

Жулик, кажется, отвлёкся от ведра. Слово «клетка» он знал. Хорошо знал — по амбару в Затоне, по графскому зверинцу, по Реестру. Он поднял голову, и шерсть у него на загривке медленно встала дыбом.

— Позвольте, голубчик.

Пышкин шагнул вперёд. Шляпу — синюю, с пером, ту самую, которую он ещё не съел, — снял и прижал к груди. Монокль блеснул на солнце.

— Мастер Аристарх Пышкин, — сказал он. — Княжеская гильдия звероловов. Дуэлянт второй степени. Пять печатей, медаль «За обуздание». — Он сделал паузу, чтобы смотритель успел всё это услышать. — Фрол Кузьмич, мы с вами встречались. Девять лет назад. Вы тогда записывали моего Барона.

Фрол Кузьмич посмотрел на Барона. На Пышкина. Что-то в его лице сдвинулось.

— Пышкин, — сказал он медленно. — Это который… с выдрой? Которая у Добрыни на арене всю воду из купели выплеснула?

— Именно, голубчик. Именно.

— Помню, — сказал смотритель. И, кажется, впервые за весь разговор почти улыбнулся. — Мы тогда неделю пол сушили.

— Так вот. — Пышкин надел шляпу. — Параграф третий Соляного указа, если мне не изменяет память, а она мне не изменяет, гласит: «на хозяина или на гильдейского мастера». Под ответственность гильдейского мастера. Не так ли?

Фрол Кузьмич кивнул.

— Тогда записывайте, — сказал Пышкин. — Четыре зверя соискателя Ковальского. Под мою ответственность. Мастер Пышкин, пять печатей. Если что-то из них разобьёт, сломает, утащит или… — он покосился на Жулика, — прополощет, отвечаю я. Лично. Жетонами.

Фрол Кузьмич смотрел на него долго.

— Мастер, — сказал он. — Вы понимаете, что под ответственность — это без камня, на слово?

— Понимаю.

— На ваше слово.

— На моё слово, голубчик, — сказал Пышкин. — Двадцать два года в Гильдии. Пусть хоть на что-то сгодится.

Смотритель ещё немного помолчал. Потом медленно обмакнул перо в чернильницу.

— Мусорщик, — сказал он, записывая. — Птица. Лягух. Ёж. Под ответственность мастера Пышкина. Без камней. — Он поднял на меня глаза. — Лекарь. Если ваш мусорщик что-нибудь утащит у купцов — а у нас тут, на минуточку, соль, серебро и меха, — я с мастера Пышкина шкуру сниму. Не с вас. С него.

— Понял, — сказал я.

— И если хоть один ваш зверь на кого-нибудь кинется…

— Не кинется.

— …то клетка. Без разговоров. И не две полушки, а штраф. — Фрол Кузьмич захлопнул книгу. — Добро пожаловать в Сольград.

Он развернулся и пошёл вдоль пристани к следующей барже. Кирьян с броненосцем остался стоять.

Он смотрел на меня. На моих зверей. Особенно — на Зарницу. Глаза у него были серые, как у смотрителя, но не белёсые, а живые, круглые, и в них сейчас боролись две вещи: желание сказать что-то очень значительное и неумение сообразить, что именно.

— Мастер Добрыня, — наконец сказал он. — Мастер Добрыня велел передать.

— Слушаю, — сказал я.

Кирьян набрал воздуха.

— Что он знает, кто вы такой. И что вы тут не первый, кто приходит со своими порядками. — Он сглотнул. — И что последний такой… с порядками… ушёл отсюда пешком. Без зверей.

— Без зверей? — переспросила Марина. Голос у неё был ровный. Слишком ровный.

Кирьян вздрогнул и посмотрел на неё. На арбалет у неё за плечом. Сглотнул ещё раз.

— Они… сами остались, — сказал он. — Звери. В штольне. Мастер Добрыня их… оставил. Им там лучше.

Броненосец у его ног стоял неподвижно. Смотрел в никуда. Слепыми, мутными глазками, затянутыми белёсой плёнкой.

Им там лучше.

Я присел на корточки. Нога, разумеется, возмутилась. Я протянул руку — медленно, ладонью вниз, чтобы броненосец мог понюхать.

Он не понюхал. Не шевельнулся. Даже не дрогнул носом.

— Не трогайте, — сказал Кирьян испуганно. — Он у меня… он чужих не любит.

— Он никого не любит, — сказал я тихо. — Ему нечем. Как его зовут?

Кирьян моргнул.

— Кого?

— Его. — Я кивнул на броненосца. — Имя у него есть?

Парень открыл рот. Закрыл. Посмотрел на своего зверя, будто увидел его впервые.

— Шестнадцатый, — сказал он. — По книге. Панцирник шестнадцатый. Из нижнего яруса. Мне его мастер Добрыня выдал. В прошлом году, когда я в ученики пошёл.

Я кивнул.

— А что? — Кирьян покраснел. Сразу, до самых ушей. — У нас все так. У всех номера. Так порядок. Чтобы не путать.

Я поднялся. Отряхнул колени — соль осыпалась с них белыми искрами.

— Ты давно его на солнце выводил? — спросил я.

— Зачем? — удивился Кирьян. — Ему не надо. Он копатель. Он под землёй живёт.

— Он моргает, — сказал я. — Видишь? Сейчас. На солнце. Часто-часто. И плёнка на глазах. Ему больно, Кирьян. Свет режет. Он отвык. Сколько он в штольне?

Кирьян посмотрел на броненосца. Тот действительно моргал — мелко, часто, щуря крошечные глазки, — и я видел, как по краю одного века бежит мутная слеза.

— Не знаю, — сказал Кирьян растерянно. — С рождения. Он там родился. В нижнем ярусе.

— А сколько ему лет?

— Не знаю. — Кирьян нахмурился. — Пять? Шесть? Мастер Добрыня знает. У него книга.

— Шесть лет без солнца, — сказал я.

Кирьян снова открыл рот, видимо, собираясь возразить, — и не возразил. Посмотрел на своего броненосца. На слезу, бегущую по серой пластине морды. Потом на меня.

— Мне идти надо, — сказал он вдруг. Быстро, сбивчиво. — Мастер Добрыня ждёт. Он сказал — передать и сразу назад.

Он дёрнул поводок. Броненосец послушно развернулся — ровно, механически, как заводная игрушка, — и пошёл за ним. Кирьян отошёл шагов на десять. Остановился. Обернулся.

— Его… — начал он. Запнулся. — Его правда — больно? Свет?

— Правда.

Кирьян постоял ещё секунду. Потом быстро стащил с себя шапку, наклонился и надвинул её броненосцу на морду. На глаза. Неловко, криво, так, что одно ухо шапки съехало набок.

Броненосец не возразил. Ему было всё равно.

Кирьян выпрямился, покраснел ещё сильнее, поймал мой взгляд — и почти бегом пошёл вверх по белой улице, к городу. С непокрытой головой. Броненосец в шапке трусил рядом.

— Хороший мальчик, — сказала Варя тихо.

Спорить было не с чем.

— «Шестнадцатый», — сказала Марина. И сплюнула на белые доски пристани. Совсем как Мокей.

Пышкин смотрел вслед Кирьяну. Лицо у него было странное. Задумчивое. Монокль чуть запотел — или мне показалось.

— У меня тоже так было, — сказал он вдруг. — В первый год. В Гильдии. Мне выдали сокола. Номер сорок один. — Он помолчал. — Я его год звал Сорок Первым. Пока однажды не уронил на него чернильницу, и он не посмотрел на меня так, что я понял — у него есть мнение. О чернильницах. И обо мне.

— И как вы его назвали?

— Пётр Ильич, — сказал Пышкин. — В честь моего учителя чистописания. Сходство было разительное.

Варя прыснула. Марина фыркнула. А я посмотрел на Пышкина и подумал, что за три недели этот человек изменился больше, чем иные меняются за жизнь. И что сам он этого, кажется, не замечает.

— Мастер, — сказал я. — Спасибо. За указ. За ответственность.

Пышкин поправил монокль. Покашлял.

— Не обольщайтесь, любезный, — сказал он сухо. — Я исключительно из соображений пари. Если вас в первый же день посадят в клетку, кто будет мне проигрывать на Турнире?

— Конечно, мастер.

— И если ваш мусорщик хоть что-нибудь утащит…

— Я понял.

— …то я лично, — продолжил Пышкин, повышая голос и поворачиваясь к ведру, — лично, слышите, молодой человек? — посажу вас в клетку. Сам. Своими руками.

Жулик, всё ещё сидевший у ведра, медленно поднял голову. Посмотрел на Пышкина. Потом на ведро. Потом снова на Пышкина.

И — я готов в этом поклясться — пожал плечами.

— Ведро не моё, — перевела Варя. — Соль — растаяла. Улик — нет.

Пышкин застонал.

Мы поднимались в город долго. Хромая нога и соляные ступени — плохие друзья.

Улицы Сольграда шли вверх по холмам уступами, как ступени огромной белой лестницы. Мостовая — из соляного камня, шершавого, чуть желтоватого, — по ней хотя бы не скользили сапоги. Дома стояли тесно, плечом к плечу, все белые, все с плоскими крышами, и на каждой крыше что-то сушилось: бельё, рыба, какие-то травы, ряды глиняных горшков. Окна — узкие, глубокие, с синими ставнями. Синие ставни были везде. Видно, здесь это было единственное, что красили не в белый.

— От глаз, — объяснил Пышкин, когда Варя спросила. — Синий глазу отдых. Тут летом в полдень на улицу без прищура не выйдешь. Местные говорят — Сольград ослепляет приезжих за неделю. Шутят. — Он помолчал. — Надеюсь, что шутят.

Под ногами у нас то и дело пробегали звери. Я смотрел на каждого.

Собака у ворот лавки — серая, лохматая, с камнем на ошейнике. Апатия.

Кошка на крыше — длинная, рыжая, с кисточками на ушах, похожая на маленькую рысь. Камень. Апатия.

Ящерица размером с кошку, греющаяся на ступенях у колодца. Жёлтая, с синими пятнами. Камень на кожаном ремешке вокруг лапы. Апатия.

Две пары ломовых зверей — широкие, приземистые, похожие на волов, но с роговыми наростами на спине и с короткими толстыми хвостами, — тянули в гору телегу, нагруженную мешками с солью. Шли ровно, в ногу. Не поднимая голов. Под камнями.

Апатия. Апатия. Апатия.

На повороте, у колодца, телега встала.

Не сломалась — просто встала. Левый ломовой зверь, тот, что шёл ближе к обочине, вдруг сбился с шага, поставил переднюю ногу как-то неловко, боком, — и замер. Правый, не получив команды, тоже остановился. Телега качнулась, мешки на ней съехали. Возница — молодой, рыжебородый, белый от соли, как все здесь, — выругался, спрыгнул с передка и пошёл смотреть.

— Ну! — сказал он, хлопнув зверя ладонью по роговому боку. — Ну, Третий! Пошёл!

Третий не пошёл. Он стоял, поджав переднюю ногу, и смотрел перед собой пустыми глазами. Не мычал. Не дёргался. Просто стоял.

Ломовик роговой. Ранг: I

Стихия: Земля

Состояние: удовлетворительное

Повреждения: трещина копыта (передняя левая), соляное разъедание тканей

Болевой синдром: выраженный (подавлен амулетом)

Воздействие: амулет обуздания — подавление воли (постоянное)

Подавлен амулетом. Ему было больно. Очень. Но камень не давал ему ни заржать, ни дёрнуться, ни лечь. Камень говорил ему: стой. И он стоял.

Я подошёл раньше, чем успел подумать.

— Можно? — спросил я у возницы.

Тот посмотрел на меня. На мою хромую ногу. На Зарницу на плече. Нахмурился.

— А ты кто?

— Лекарь. Звериный.

— Тут свои лекари, — сказал возница. Но не прогнал.

Я опустился на одно колено у передней ноги зверя. Медленно, без резких движений. Поднял ногу — она поднялась послушно, без сопротивления, и от этой послушности мне стало не по себе. Ни один здоровый зверь не даёт так просто поднять больную ногу. Он лягается. Отдёргивает. Хотя бы вздрагивает.

Этот не вздрогнул.

Копыто было широкое, раздвоенное, с толстой роговой подошвой. Поперёк подошвы, от края к середине, шла трещина. Глубокая. В трещину набилась соль — белая, спёкшаяся, — и края трещины вокруг неё были красные, воспалённые, мокрые.

— Давно он так? — спросил я.

— Как? — не понял возница.

— Хромает.

— Он не хромает, — сказал возница. — Ломовики не хромают. Они под камнем. Им не больно.

— Больно, — сказал я. — Просто они не могут тебе сказать.

Возница посмотрел на меня как на дурачка. Я не стал спорить. Протянул руку назад, не оборачиваясь:

— Варя. Воды. Чистой.

Варя уже стояла рядом с ведром, зачерпнутым из колодца. Она была дочерью хранительницы арены и выросла среди зверей. Ей не надо было ничего объяснять.

Я промыл трещину. Долго, тщательно, пока не вымыл всю соль, до последней крупинки. Края трещины побелели, потом порозовели. Зверь стоял неподвижно. Только по задней ноге — я видел — пробежала мелкая дрожь. Единственное, что камень ему разрешил.

Сала у меня с собой не было. У Мокея на барже я обменял две склянки мази от потёртостей на кусок вощёной холстины. Холстину я и достал из сумки: свернул в несколько слоёв, приложил к подошве и обмотал бечёвкой так, чтобы трещина была закрыта.

— Сегодня больше не грузи, — сказал я вознице, поднимаясь. Колено хрустнуло. — Дойди до места, выпряги. Повязку вечером снимешь, промоешь ещё раз, только водой, без соли. Жиром смажешь — любым, хоть гусиным. И три дня по соляной дороге его не гоняй. Иначе трещина пойдёт дальше, до самой кости. И тогда — всё.

Возница смотрел на меня. На повязку. На зверя.

— Третий, — сказал он медленно. — Пошёл.

Третий пошёл. Осторожно. Ставя ногу в повязке чуть мягче, чем остальные. Едва заметно — но я видел.

Возница тоже увидел. Он постоял секунду, глядя на копыто. Почесал белую бороду.

— Ты это, — сказал он. — Лекарь. Тебя как звать?

— Матвей.

— Матвей, — повторил возница. Кивнул. Ничего больше не сказал — запрыгнул на передок, взял вожжи, и телега тронулась дальше, вверх, к чёрной дыре на холме. Но на следующем повороте он обернулся. Посмотрел на меня. И ещё раз кивнул.

— Третий, — сказала Марина у меня за спиной. Тихо, с отвращением. — Шестнадцатый. Третий. У них тут хоть у кого-нибудь имя есть?

Я не ответил. Я вытирал руки о штаны и думал о том, что телега ехала туда же, куда шли все дороги в этом городе. Наверх. К штольне.

Ни один зверь в этом городе не посмотрел на Зарницу. А она сияла на моём плече, как маленькое солнце. В Перекате на неё оборачивались все — и люди, и звери. Собаки лаяли. Кошки шипели. Птицы слетались на крыши.

Здесь — никто.

— Матвей, — тихо сказала Варя. Она шла рядом, и её рыжая коса в этом белом городе горела, как факел. — Тут тихо как-то. Ты заметил?

Я заметил.

Город был шумный. Кричали торговцы, грохотали телеги, звенели молотки в мастерских, перекликались женщины на крышах, где-то пели. Нормальный, живой, суетливый город.

Но звери в нём молчали. Все. Ни лая, ни мяуканья, ни птичьего щебета. Только шаги, цокот копыт и скрип упряжи.

Как в музее, подумал я. Как в музее чучел, где почему-то все чучела ходят.

Зарница у меня на плече нахохлилась. Перестала светиться так ярко. Прижалась ко мне боком — тёплым, мягким — и тихо, вопросительно пискнула.

— Знаю, — сказал я ей. — Я тоже.

Серия «Хромой приручитель.»

  1. 1
  2. 2
    Хромой приручитель. Том 2. Вторая печатьвы здесь

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Хромой приручитель. Том 2. Вторая печать» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.