Хирург из будущего. Том 2
- Авторы
- Павел Ремизов, Arden
- Серия
- «Прописан в семьдесят четвертом»книга 2 из 3
О книге
Больницу не прикрыли — и поток больных хлынул из всего района. В августе он теряет человека: не из-за неумелых рук, а потому что нечем восполнить кровь и нет ни одного ассистента.
С той поры он забрасывает врачевание и обращается к созиданию — перечень доноров, пункт, где принимает фельдшер, воспитание смены. Тем временем из области направляются прикрыть районную хирургию: девяносто шесть вёрст до межрайонного центра.
А дальше нагрянул паводок — и остаётся у него единственный инструмент: голос в радиоэфире.
Начало книги
Глава 1 Первое июля
Глава 1 Первое июля
Первого июля больницу закрыли. Так стояло в бумаге, которую отменили за десять дней до срока. А вышел у меня обыкновенный вторник, с приёмом в девять и с пылью на сапогах уже к половине девятого.
Порог брал Славка Шалагин. Костыли ему Нюра ещё в мае подбила войлоком от старой телогрейки, а нынче доски были сухие, и подбивка цеплялась. Одолел он его в три приёма. Гипс на нём посерел от пыли. Поверх майских подписей кто-то из мужской палаты вывел химическим карандашом «ходи, Слава», крупно, через всё бедро.
— Виктор Ильич, я нынче до ворот дойду.
— До ворот и обратно. И не переставляй костыль, покуда вторая нога не встала, ты не в цирке.
Спускался он задом, как я его учил в мае, а я стоял выше и глядел на край повязки над бедром: сухой, без того рыжего пятна, которого я ждал всю весну и которое так и не появилось.
Во дворе Нюра развешивала простыни. Ни одна из них не качнулась, потому что ветра не было вовсе, а под отцветшей черёмухой с семи утра возился дед Гриша и вполголоса выговаривал хомуту.
Отменённая бумага лежала у меня в нижнем ящике, приколотая булавкой к двум другим, а на подоконнике с июня коробился снимок Славкиного бедра, который я всё забывал убрать в конверт. Вот и всё, что от той зимы осталось предметного. Праздновать я не умею, да и как отпразднуешь то, чего не случилось? Зато у Нюры в прачечной приколота к стене та ноябрьская телефонограмма про фельдшерско-акушерский пункт. Вторую неделю я ходил мимо неё, отводя глаза.
— Доктор, а? — Дед Гриша распрямился и повернулся ко мне здоровым ухом. — Ты мне скажи. До тебя тут Соловьёв был, так он в страду приёма не держал. Говорил: в страду народ сам не идёт, ему не до себя.
— Держу приём. Как раз потому и держу.
— А? Ну да, ну да. Только нынче пойдут, косилки-то пустили, и у нас, и на Гари. Трава пересохла, её косой не возьмёшь, вот и гонят машиной по жаре.
В перевязочной Валя гоняла мух свёрнутой газетой и попадала через раз. Завелись они в этом доме к июлю как по разнарядке. Воевать с ними бесполезно, так что марлей я велел завесить одно только окно операционной.
Первым пришёл Прокоп Лямин из Полежаевки и стал сдирать с голени присохшую портянку рывками, с терпеливой злостью на себя самого. Под ней открылась рана, распаханная стернёй на две ладони, с жёлтым по краям и с краснотой, уходящей вверх, за колено.
— Когда ты это получил? — Я провёл пальцами выше: нога была горячее второй.
— В субботу упал. Подсыхало ведь, доктор… а вчерась заломило и в пах потянуло.
— Прививали тебя от столбняка хоть раз в жизни?
— А кто ж его знает…
Знает. Про свои прививки здесь не помнит никто, и врать он хотя бы не стал. Лимфангит по голени, а тянет у него в паху от узлов. При такой страде оставалось ему до сепсиса дня три. Я промыл рану перекисью, распустил слипшиеся края, выпустил гной, заложил марлевую полоску и велел Вале готовить сыворотку с анатоксином.
— Три дня в мокрой траве не стоять. Совсем.
— Доктор, страда…
— Потому и не говорю тебе лежать. Скажешь Лапину, что я поставил тебя на ток или на подводу, где сухо и можно сидеть. Бумагу дам.
Бумага в этом веке работает вернее любого растирания, и выучил я это не сразу.
Следом мать привела Шурку Зуеву, лет шести. Вошла девчонка, держа правую руку за спиной. Этого одного было довольно, чтобы понять: болит палец, а показывать его она не намерена.
— Ноготь у неё сходит, Виктор Ильич, — сказала мать. — Третий день не спит, и я не сплю.
— Шура, садись. Руку пока не отдавай, просто садись.
Табурет я взял себе пониже, чтобы не нависать, и заговорил про сенокос, про то, кто у них дома косит, а сам смотрел на левую руку, которую она отдала охотно. Через минуту она сама выложила правую на стол.
Указательный палец распух до второго сустава, ноготь у корня приподнялся, под ним стояло белое с зеленью, а по кромке сидела заноза, серая, ушедшая глубоко. Дёргать такую бессмысленно, она ломается и остаётся.
— Гной у неё под ногтем, а под гноем щепка. Палец резать не буду, надрежу ноготь и щепку выну. Больно не будет, я палец заморожу.
— Заморозите? Дитю? — Мать посмотрела на меня так, будто я предложил девчонке папиросу.
— Дитю. Я палец без заморозки резать не стану, хоть тут это и в новинку. Шура, будет два укола в основание пальца, и это самое неприятное за всё утро. Потерпишь, а после я разрешаю тебе смотреть.
Валя подала шприц. Обколол я палец с двух сторон тонкой иглой, медленно. Девчонка дёрнулась дважды, а потом сидела и ждала, потому что ей обещали дать посмотреть. Срезал я полоску ногтя, выпустил гной, развёл кромку и вынул щепку пинцетом, целиком, с загнутым концом.
— Твоя. Домой возьмёшь, будешь показывать.
Шурка разглядывала её на салфетке и подвигала пальцем, чтобы щепка легла ровно. Мать заплакала тихо и стыдливо, в угол платка, а я сделал вид, что вожусь с бинтом.
К половине первого приём кончился. Остывший чай я успел выпить у окна кабинета, откуда виден двор. Тут за воротами и встала телега.
Лошадь была чужая, рыжая, в мыле по всему подгрудку. Хомут на ней сидел не по-нашему. Всех колхозных и больничных лошадей на участке я за год выучил, потому что на них ко мне и возят. Эта была не отсюда, значит, и больной не мой…
Мужик спрыгнул и пошёл мимо крыльца к Нюре, спрашивать. Лет ему было к сорока, рубаха на спине высохла белыми разводами соли, а левая щека обгорела до красноты, вся, до уха, правая же осталась обычной. Полдня ехал одним боком к солнцу и прикрыться не догадался.
Я вышел на крыльцо.
— У вас, говорят, режут, — сказал он.
— Режут. Кто болен? — Полотенце с приёма так и висело у меня на плече, им и вытер руки.
— Баба моя. Дарья. — Он оглянулся на телегу. — Второй день с животом. Я из Ольховки, доктор. Гущин, Тимофей Саввич.
Восемнадцать вёрст грейдером, по жаре, в телеге. Ольховка не мой участок, там свой пункт и свой фельдшер. Никто на свете не обязывал этого человека везти жену ко мне.
— У Фёдора Кузьмича были? — Я сошёл с крыльца и двинулся к телеге.
— Были вчерась… — Глядя в сторону, на хомут, Гущин говорил тише, чем начал. — Он глядел. Велел лежать и грелку на живот держать. Я не в жалобу, он у нас двенадцать лет, он мне мальцов всех выходил. А только она к утру стала белая, вот как стена. И я запряг.
— Направление он вам дал? — Мне надо было знать заранее, с чем я останусь, когда за эту женщину спросят.
— Не дал. Сказал: хочешь, вези, только бумаги я тебе на то не дам.
Женщина лежала на сене, накрытая его пиджаком. От ворот уже было видно главное: лицо цвета сырой бумаги, губы серые, дышит часто и мелко, поверху. Кожа под моей рукой оказалась холодной и влажной, а откуда такое в жару, кроме большой потери крови?
Мы перенесли её на кушетку в приёмном покое. Клеёнка сразу прилипла к её мокрой спине. Пульс на руке шёл ниткой и путался, так что взял я его на шее: частый, пустой, проваливался под пальцем. Валя качала грушу, а ртуть в столбике выше семидесяти не поднялась. Разговоры на этом кончились.
Живот был вздут мягко, весь. В нижней половине она не давала его трогать, а когда я нажал и отпустил, её выгнуло. Простучал я по боку и получил притупление в отлогих местах, глухое там, где полагается быть звонкому.
— Дарья, где болит сильней всего? — Ладонь я положил ей на живот плашмя, пока не нажимая.
— Внизу… И тут. — Она с трудом подняла руку и положила её себе на плечо, у самой ключицы. — Тут ломит, доктор, второй день. Плечом-то я ничего не делала.
Кровь под куполом диафрагмы даёт боль в плечо, примета старая и верная. Этим она объяснила мне больше, чем сказал бы любой анализ, которого у меня всё равно нет.
Клавдия Матвеевна вошла без стука, оттеснила меня от кушетки и переложила руку женщины на своё предплечье, чтобы та держалась. Потом коротко глянула на меня, после чего я вышел за ширму, уведя с собой Гущина. Вернулась она скоро, вытирая руки.
— Полтора месяца задержки. Мне сказала, мужу не сказала. — Полотенце она положила на спинку стула. — В трубе у неё лопнуло, Виктор Ильич. Кровь в животе.
— Так и есть, — согласился я. — Валя, бикс и эфир. Матвеевна, наркоз на вас. Пётр Северьянович, мыться.
Стоя близко к Гущину, я сказал ему всё самыми простыми словами.
— У неё внутри лопнуло, и кровь льётся в живот. Сама она не остановится. Я открою живот, найду место и перевяжу, иначе она умрёт нынче к вечеру. Согласие мне нужно от вас. Садитесь вот тут и никуда не уходите.
Он сел, уперев кулаки в колени, а когда разжал их, я увидел на ладонях кровавые мозоли от вожжей.
Марля на окне операционной дышала. Сквозь неё тянуло сеном со всего выгона, горячим и сладким до одури. Маску Эсмарха Клавдия держала двумя пальцами, за самый край. Капала мерно, не глядя на пузырёк.
Я вошёл срединным разрезом, ниже пупка. Брюшина под пальцем была натянута, синеватая. Стоило её вскрыть, как навстречу поднялась кровь, тёмная, с рыхлыми сгустками, тёплая сквозь перчатку.
Перелить ей было нечего. Консервированную кровь в районе дают по заявке за сутки, а где мне взять сутки? Там, где я работал прежде, её приносили из холодильника через двадцать минут после звонка. Не помню, чтобы за все годы хоть раз этому удивился…
Зато кровь у неё была своя, стояла она в животе.
— Лоток. Воронку, и марлю в четыре слоя. Флакон с цитратом.
Валя держала флакон обеими руками, а я черпал и лил через марлю. Работа грязная, но честная: кровь возвращалась к ней собственная, совместимая по определению, и не надо было поднимать по деревне доноров и вести их за руку в перевязочную. Вену Клавдия взяла ей ещё до эфира, систему подсоединила одной рукой, не отпуская маски.
Труба нашлась сразу, справа, разорванная у середины. Кровь из неё шла толчками. Я взял зажим, наложил его ниже, на связку, и завязал лигатуру.
Узел лёг точно там, где я его задумал, с первого захода. Руки у меня давно свои.
Убрав трубу, я осмотрел вторую и оставил её на месте, промыл малый таз тёплым физраствором и стал искать, откуда ещё может течь. Тут Нюра приоткрыла дверь и сказала в щель, что с Гари привезли парнишку, руку в косилку затянуло.
Петрович поднял на меня глаза над маской. Он стоял вторым и держал крючки. Без него я в этом животе работал бы дольше.
— Идите, — сказал я. — Я закончу. Валя останется.
Когда он вышел, мы пошли дальше вдвоём, медленнее, чем я хотел. Живот я зашил наглухо, без дренажа, потому что течь было уже нечему, а полиглюкин пошёл ей во вторую вену. К концу пульс наполнился настолько, что стал прощупываться на руке.
Вода из бачка шла тонкой струёй. Руки я держал под ней дольше нужного, потому что пока моешь, думаешь. На после обеда у меня была назначена ферма в Полежаевке, а до неё Лапин со щебнем. Ни то, ни другое в этом дне не уцелело.
— Виктор Ильич, — сказала Валя от стола, где раскладывала бланки, — а её в какой журнал? Она же не наша, из Ольховки. У меня в книге графа на участок.
— В наш. Другого у меня нет.
— А если спросят? — Перо у неё замерло над чернильницей.
— Пусть спрашивают. Пиши как есть: доставлена родственниками, оперирована по жизненным показаниям. Дальше не наше дело.
Мальчишка лежал в перевязочной на длинной скамье, застеленной одеялом, там же, где его обработал Петрович. Лет ему было четырнадцать, лицо белое, губы искусаны. Он молчал, что в его годы означает предел терпения. Левая кисть лежала выше уровня сердца, на валике, обложенная льдом с ледника, уже успевшим подтаять.
Отец, Тепляков, сидел на полу рядом, спиной к стене, и вставать не стал.
— Оно, конечно, пальцы не моё дело, — сказал Петрович, не дожидаясь вопроса. — Кровь я унял давящей, обмыл, обколол кругом новокаином, сыворотку ввёл с пробой, кисть на шину и лёд через полотенце. Косилка конная, нож сегментный. Он его пальцем чистил на ходу.
— В котором часу привезли? — Я взялся за узел бинта.
— В два.
Указательный был раздавлен и срезан наискось, две верхние фаланги в крошку, кожа с ладонной стороны сорвана лохмотом, сухожилие висело. Средний рассечён поперёк над первым суставом, глубоко, но тот уцелел. Когда я попросил, мальчишка им шевельнул. Большой цел, безымянный и мизинец не тронуты.
Пётр Северьянович сделал больше, чем должен был. Сделал правильно во всём, включая лёд. А усечь ему палец и зашить кисть сейчас не мог и я. На койке у меня лежала женщина после большой потери крови, первые часы, и как я отойду от неё на сорок минут?
— Егор Захарович. Рука у него не кровит, лёд держит, и до вечера она потерпит. Я возьму его в шесть. Раньше не могу: у меня на столе была женщина, и её сейчас нельзя оставить.
Тепляков поднял на меня глаза от пола.
— Я видел, как вы её несли… — Он помолчал. — Ты, доктор, ему только палец оставь. Ему четырнадцать, ему всю жизнь этой рукой.
— Оставлю, сколько есть… Врать не буду: указательный я ему не сохраню, он в крошку.
Отец кивнул один раз и снова опустил голову, а потом сказал в пол, будто о погоде:
— На Гари после апреля приезжали. Мерили место под пункт. Померили и уехали. У нас делянки на двенадцать вёрст растянуты, пилы да тросы, а ближе тебя никого нет…
Отвечать на это было нечем, потому я и пошёл к ольховской.
Давление у неё я проверял каждые полчаса и до шести не уходил дальше коридора. Оно поднялось до ста на шестьдесят и там осталось, моча пошла светлая. Обрадовало меня это сильнее всего за день. Гущина я пустил к ней дважды, ненадолго. Оба раза он сидел молча, уронив руки между колен, а она спала.
К шести ольховская обходилась уже без моей руки на пульсе, так что я вымылся снова и взялся за кисть при рефлекторе: бестеневая лампа у нас не работает с довоенных времён, если верить Петровичу, а окно смотрит на север и завешено марлей, света от него мало и в такой день.
Новокаин лёг в основание пальцев с двух сторон, я подождал, проверил иглой и начал. Указательный пришлось усечь на уровне основной фаланги, откусить осколки, сгладить кость, а культю укрыть лоскутом ладонной кожи, которая толще и терпит нагрузку. Средний я промыл, выбрал из раны сенную труху, зашил редко, оставив выход для отделяемого, и наложил шину.
— Юра. Слышишь меня? Указательного не будет, тут я тебе соврать не могу. Большой цел и средний цел, а щепоть складывают этими двумя. Ими ты и ложку удержишь, и топорище. Коса в этой руке будет держаться.
— А косилку мне отец теперь не даст, — сказал мальчишка первое за весь вечер.
— И правильно не даст. Нож на ходу не чистят никогда. Скажешь после отцу сам, чтобы он от меня не слышал.
Валя держала рефлектор и переставляла его, когда я просил. Рука у неё не дрожала. Пока я затягивал последний шов, у меня в голове само собой встало «золотой час», слово, которого здесь не знают и не поймут. Первый час, покуда кровь ещё не ушла. У этого парня он кончился в телеге, на полдороге с Гари. Кисть ему сберёг Петрович, со своим льдом и давящей повязкой.
Двор к одиннадцати остыл едва-едва. Я сел на нижнюю ступеньку крыльца с папиросой из петровичевой пачки, потому что своих я не держу. На выгоне ещё пели бабьими голосами, далеко, а на поле за рекой работал трактор, звук которого шёл волнами. В окне кабинета Валя оставила зажжённой керосинку: свет нам обещали держать до утра, но на подстанции обещают легко.
Клавдия Матвеевна вышла и встала рядом. В мою сторону она не смотрела.
— Мальчишка лежал четыре часа, — сказала она.
— Знаю, сколько он лежал.
— Я не в укор. Я к тому, чтобы ты это со стороны услышал, а не сам себе на ухо. — Она поправила платок. — Баба ольховская нам чужая. Мальчишка с Гари наш.
— Матвеевна, а если бы я к ольховской не вышел? — Пепел я стряхнул в траву и растёр сапогом.
— Померла бы во дворе, у нас на глазах.
— Вот и весь ответ.
Она молчала, а я курил. Было мне нехорошо, а виноватого не было. Гуреев в таких случаях говорит «арифметика». Весь прошлый год он меня этому слову учил, терпеливо и по многу раз: коек столько, врачей столько, дорога такая. Выучил. Нынче та же арифметика легла ко мне на стол с другой стороны. Двое больных, один я и один стол, и кого из двоих класть первым?
— Ты не разорвёшься, — сказала Клавдия наконец. — Я шестерых докторов тут проводила. Все брались за всех. И все после уезжали.
— Я не уеду.
— Знаю. — Она глянула через двор на окно женской палаты и разговор про меня закрыла. — Ольховскую я в родильную не пущу, пусть в женской лежит. И воды ей ночью не давай, губы мочи.
Стукнула калитка. Во двор вошёл сторож из правления, Ефим, в пиджаке поверх нижней рубахи и в сапогах на босу ногу.
— Доктор, вас Заозёрск требует. — Он отдышался. — Телефонистку из дому подняли, я и лампу тушить не стал. Идите, там ждут на линии.
Коммутатор у нас после одиннадцати не работает по самой простой причине. Телефонистка в этот час уже спит дома. Значит, её поднял с постели человек, который знал, к кому за этим идти. Одно это говорило больше любого разговора. Версту до правления я прошёл быстро, в халате, как стоял. В конторе горела лампа над столом, пахло чернилами и махоркой.
— Я же вам говорил, — сказал Гуреев вместо приветствия. В трубке гудело, как всегда на нашей линии.
— Говорили, Аркадий Львович. Про район, который сам приедет.
— Мне сегодня в семь вечера звонил фельдшер Ольховского пункта, Мазуров. Спрашивал, обязан ли он был отправить больную в Заозёрск и будет ли ему за неё выговор. Я ответил, что выговора не будет. И только после этого догадался спросить, где больная. Он сказал, что не знает.
— Она у меня. Нарушенная трубная, живот был полон крови. Обошлись её собственной, собрал из живота и вернул.
В трубке помолчали.
— Полиглюкина у вас, надо думать, один флакон.
— Один и был, он у неё в вене.
— Утром пришлю два с молоковозом, он идёт мимо вас в половине шестого. — Он сказал это скучно, будто читал накладную, и сразу продолжил. — Теперь слушайте главное, Виктор Ильич, для этого я и поднял телефонистку. В Заболотье ставка фельдшера пуста с весны. Людей там больше, чем на всём вашем участке, а до Нагорья им девяносто шесть километров. В пятницу я подпишу бумагу, и Ольховка в ней будет не одна.
— Аркадий Львович, у меня один стол и один врач.
— Я знаю, сколько у вас столов. И подписываю я эту бумагу потому, что иначе их повезут в Нагорье и не довезут. Хорошо вам от этого, я понимаю, не станет. — Он опять помолчал. И в этой паузе я услышал, как он устал. — И ещё одно. Ваш ольховский мужик к обеду обойдёт полдеревни, так это здесь и устроено. К вам поедут, коллега, и не по одному.
— Понял. Значит, мыть руки буду чаще.
— Спите. Завтра вам это пригодится больше, чем сегодня.
Трубка загудела ровно. Ефим прикрутил фитиль и пошёл запирать, а я вышел на крыльцо правления и постоял, привыкая к темноте.
По грейдеру, со стороны Ольховки, двигался огонёк. Был он ещё далеко, у поворота за выгоном, покачивался, как фонарь, привязанный к оглобле.
— Не наши, — сказал Ефим за спиной, звякая ключами. — Наши с фонарём не ездят, наши и так дорогу знают.
Я пошёл им навстречу.
Серия «Прописан в семьдесят четвертом»
- 1
-
2
Хирург из будущего. Том 2вы здесь
- 3
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Хирург из будущего. Том 2» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.


