Военный. Закрою собой
- Автор
- Марат Беркут
О книге
— Осознаёшь, что за подобное — военный суд? Целое десятилетие за решёткой! Надеешься, отец вытащит?
Я поднялась и направилась к нему. Смотря прямо в глаза.
— Ты мне не страшен, Макар. Я уверена: ты не способен меня обидеть.
Он стиснул зубы, оказался рядом, и я ощущала его дыхание — влажное, только из душа.
— Ты наивна. Понятия не имеешь, на что идёт человек, когда ему некуда деться. А мне — некуда. Я гнал тебя прочь, велел забыть, а ты явилась! Зачем?
Я сжала его ладони — студёные, вздрагивающие.
— Чтобы признаться: я тебя люблю. Чтобы ты увидел: я не привыкла отступать. Меня не пугают ни твоя тень, ни твоя ярость, ни твои рубцы. Я останусь с тобой, пусть это и безрассудно.
Он молчал, потом усмехнулся — криво, с горечью.
— Ты — самая смелая женщина из всех, кого я знал.
— И как ты на это ответишь?
Он придвинулся, обхватил мой затылок, притянул.
— Я не выпущу тебя отсюда. Проверю, хватит ли твоей стойкости. Открою тебе свою жизнь, свою войну. Если не сломаешься — быть может, я поверю.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Вера
С хлеба приходится стряхивать пыль. Я провожу ладонью по серой корке, понимаю, что только размазываю грязь, и переворачиваю буханку чистой стороной к женщине. Она берёт её обеими руками, словно я протягиваю что-то хрупкое, и прячет за пазуху. Пакетов у нас больше нет.
Над входом в подвал ещё держится вывеска «Продукты». Буква «ы» висит отдельно, на проволоке, и постукивает о кирпич каждый раз, когда с пустыря тянет ветром. Четвёртый день ловлю себя на том, что прислушиваюсь к этому стуку. Пока могу различить его среди далёких разрывов, мне кажется, здесь ещё не совсем страшно.
— Доченька, а это точно на двоих? Мне ещё соседке надо, она по лестнице не поднимется, — напоминает старушка в выцветшем платке, не отводя глаз от коробки.
— На двоих. И сахар возьмите, я положила два пакетика, — отвечаю я, придвигая свёрток к её ладони, чтобы она могла проверить сама.
— Ты бы тоже ехала. Молодая ведь. У тебя мама, наверное, места себе не находит, — говорит старушка и вдруг удерживает мою руку.
Я привычно собираюсь улыбнуться, но на этот раз не успеваю. Мама умерла пять лет назад, и отвечать об этом среди коробок с хлебом почему-то совершенно невыносимо.
— Папа волнуется. Я ему вечером позвоню. Вам помочь дойти до ступенек? — спрашиваю я, осторожно высвобождая пальцы.
Она качает головой и отходит, прижимая свёрток к груди. Я смотрю ей вслед чуть дольше, чем нужно. Папе обещан звонок ещё со вчерашнего дня. Последнее моё сообщение он прочитал ночью: «У нас спокойно, я поела». Ни первое, ни второе тогда не было правдой.
Меня зовут Вера Соколова, мне двадцать два года, и ещё совсем недавно самым убедительным доказательством моего упрямства был спор с преподавателем на защите диплома. Журналистика, хороший текст, право задавать неудобные вопросы — всё это казалось важным и серьёзным. Сейчас важнее выяснить, почему машина с водой не дошла до дальнего укрытия.
Сюда я приехала с группой гуманитарного центра. Прошла инструктаж, расписалась в нескольких листах, честно выучила, куда бежать при обстреле. Оказалось, знать дорогу к укрытию и заставить себя сделать первый шаг — разные умения. В первый день я застыла у машины, прижимая к животу ящик тушёнки, и водитель буквально втолкнул меня под лестницу. Теперь я двигаюсь быстрее. Очень хочется считать это смелостью, хотя, возможно, я просто успела привыкнуть.
По вечерам пишу в маленький блог «Голос изнутри». У него триста подписчиков, среди которых папа, две мои бывшие однокурсницы и несколько людей, которых я никогда не видела. Мне хочется, чтобы они знали про Надю, которая отмечает выданный хлеб огрызком карандаша, и про мальчишку, берегущего единственный чистый носок для потерянного котёнка. Я не называю адресов, не показываю позиции и спрашиваю разрешения прежде, чем снять чьё-то лицо. Координатор объяснил это ещё до выезда, а после первой ночи под обстрелом повторять не понадобилось.
— Вер, оставь телефон. Они уже подъехали, — зовёт Надя, поправляя сползающий рукав кофты.
Я убираю аппарат в застёгнутый карман. Экран треснул ещё вчера, когда рюкзак упал с борта, но пока работает. На нём непрочитанный вопрос папы: «Ты когда домой?»
Во двор заходят трое военных. Один сразу спускается к людям, второй остаётся у угла здания, а старший подходит к нашему столу.
— Кто здесь отвечает за раздачу? — спрашивает он, переводя глаза с Нади на меня.
— Мы от центра. Координатор с машинами, — отвечаю я и показываю бейдж, хотя он уже смотрит на лестницу.
— Раздачу заканчивайте. Людей поднимаем и вывозим, дальше оставаться нельзя, — говорит офицер, поднося к уху трескучую рацию.
До этого слова «дальше нельзя» звучали по нескольку раз в день и означали то одну улицу, то конкретный час. Сейчас по тому, как его товарищ торопит очередь, я понимаю: он пришёл не предупредить на будущее.
— На всех хватит мест? Внизу ещё лежачая женщина, — спрашиваю я, придерживая картонную крышку, которую подхватывает ветер.
— Её вынесут. С вами кто-нибудь ещё? — уточняет он уже нетерпеливо.
Надя называет двоих водителей. Я вспоминаю дальний подвал и быстро заглядываю в тетрадь. Двенадцать фамилий, записанных вчера при свете фонарика. Среди них три детских. Воду туда обещали доставить утром, но машина повернула обратно после обстрела.
— На окраине остаются люди. Они не знают, что нужно выходить, связь туда не пробивается, — говорю я, протягивая ему лист.
Он забирает тетрадь, сверяется с чем-то у себя и задаёт Наде два коротких вопроса. Я успеваю обрадоваться: сейчас пошлёт машину, и всё решится без моего привычного желания спорить со всем миром.
— По этому адресу уже передали. Сбор у школы, их должны вывести через задний проход. Вы едете с этой группой, — говорит офицер и возвращает записи, указав подбородком на людей у машины.
— Должны или вы точно знаете, что вывели? — уточняю я, слыша, как неприятно повышается мой голос.
— Сейчас выясняют. Оставаться вам нельзя, — повторяет он, уже не отводя взгляда.
— Я не оставлю их без воды, если туда никто не дошёл, — отвечаю я и сразу чувствую, как стыдно звучит эта красивая фраза рядом с реальными носилками.
Офицер замечает, что я собираюсь обойти стол, и придерживает меня за локоть. Я дёргаюсь прежде, чем успеваю подумать. Не от боли — от внезапного ощущения, что за меня опять всё решили.
— Не хватайте меня, я вас слышу, — говорю я сквозь зубы, глядя на его руку.
Он отпускает сразу, а я остаюсь стоять с нелепо поднятым плечом.
— Тогда услышьте до конца. Если вы исчезнете, мы будем искать ещё и вас. Это люди и время, — произносит он без прежнего нажима, отчего становится только хуже.
Я отворачиваюсь к коробкам. Мне хочется ответить, что я не просила меня спасать. Но рядом двое бойцов осторожно выносят женщину, укрытую одеялом до подбородка, и сказать подобную глупость вслух уже не получается.
Надя сворачивает листы, подбирает карандаш и кладёт остатки хлеба в сумку. У неё здесь жила сестра, она знает дворы и проходы лучше, чем я — район, в котором выросла. Сегодня утром в дальнем подвале она оставила соседского мальчишку, пока искала его бабушку.
— Через двор туда пять минут. Проверим и сразу к школе, — негромко говорит она, стараясь не встретиться со мной глазами.
Мы сообщаем женщине из нашей группы, куда идём, оставляем ей лист с фамилиями и просим передать координатору. Мне кажется, так мы поступаем ответственно.
Канистры берём небольшие, иначе далеко их не унести. У меня в рюкзаке ещё бинты, две пачки печенья и сменная футболка. Каски остались в машине, которая увезла первую группу; бронежилетов нам на раздачу не выдали. Раньше я сердилась из-за их тяжести. Сейчас с удовольствием согласилась бы на лишние десять килограммов, только бы они оказались между мной и открытой улицей.
Надя идёт первой. Я стараюсь ставить ноги туда, куда наступает она, и не смотреть на окна. В одном висит занавеска с подсолнухами; ветер надувает её, словно кто-то машет нам из квартиры.
— Здесь пригнись, дальше быстрее пройдём, — предупреждает Надя, оглянувшись через плечо.
Я киваю. От ручки канистры ладонь болит сильнее, чем от вчерашних ссадин, а дыхание никак не удаётся сделать бесшумным. На часах половина шестого. Низкое солнце попадает прямо в глаза.
У нужного спуска нас встречает девочка лет восьми. Она стоит не на улице, а в глубине, держась за металлические перила. На её коленях огромные серые пятна. Оказывается, мальчики только что ползали под трубой и искали путь во второй двор.
— Нам сказали ждать, а никто не приходит, — говорит она, глядя на канистру так, что я опускаю её ещё до последней ступеньки.
— Сейчас соберёмся и пойдём вместе. Вещи только те, что сможете унести, — отвечает Надя, уже протискиваясь между людьми.
Здесь пахнет сырой одеждой и картошкой, хотя картошки давно нет. Вдоль стены сидят взрослые, один мужчина лежит, подложив под голову свёрнутое пальто. На столе батарейный фонарь, рядом кружки. Я пересчитываю лица и путаюсь: девочка перебежала к матери, один из мальчишек спрятался за Надей.
Мужчина на полу не может встать без помощи. У него распухла нога, и женщина рядом всё повторяет, что до школы он не дойдёт. Я достаю телефон, поднимаю его над головой, хотя знаю: внизу сети нет. На экране снова вспыхивает папино сообщение. Впервые за весь день я хочу домой так сильно, что приходится стиснуть зубы.
— Я поднимусь к двери и попробую позвонить. Не выходите пока на улицу, — говорю я Наде, убирая телефон в карман.
— Только до площадки, Вер, — отвечает она, и по тому, как крепко сжимает ручку сумки, я понимаю: ей тоже страшно.
Я делаю два шага к лестнице. Сначала где-то снаружи грохочет, и по перилам пробегает мелкая дрожь. Успеваю подумать, что нужно вернуться под перекрытие, к стене, как учили. Потом потолок толкает меня вниз.
Не понимаю, как оказываюсь на полу. Во рту песок, левая рука горит, а правая нога будто осталась в другом месте. Я пытаюсь подтянуть её и не могу. Сверху сыплется мелкая крошка, поэтому зажимаю лицо сгибом здоровой руки и перестаю двигаться.
Пыль не даёт вдохнуть. От кашля так болит грудь, что я пугаюсь собственного следующего вдоха. Хочу позвать Надю и не могу произнести её имя.
Слева кто-то плачет, потом кашляет. Я различаю детский голос, и это одновременно облегчение и новый ужас. Живые. Там живые, но я не знаю, как им помочь. Ближе к заднему проходу мелькает фонарик. Кажется, слышу Надю, которая зовёт людей к себе. Пытаюсь ответить и выдаю только сипение.
Телефон придавлен бедром. Я думаю о том, что папа опять получит молчание вместо обещанного звонка. Он будет смотреть на часы в машине, снижать громкость навигатора, чтобы не пропустить вызов, и сердиться на меня. Пусть сердится. Только бы у меня осталось время выслушать его.
Я пробую крикнуть ещё раз. В ушах звенит, собственный голос доносится издалека, и я не уверена, что сказала хоть слово. Слёзы текут к вискам, но стереть их нечем. Впервые здесь я жалею, что осталась. Без красивого продолжения про чужие жизни и долг. Просто жалею, потому что мне двадцать два и я не хочу умирать.
Луч света скользит по стене и останавливается на моей руке.
— Здесь девушка, живая. Подсвети ниже, ногу сначала освобождаем, — произносит мужской голос, перекрывая кашель и скрежет камня.
Я пытаюсь повернуть голову к нему, но чья-то ладонь удерживает меня за висок, осторожно, без рывка.
— Слышишь меня? Не двигайся, мы тебя видим, — говорит тот же мужчина уже ближе, наклоняясь в узкую щель.
В полосе света различаю грязную щёку, край каски и серые глаза. Он смотрит не сквозь меня и не поверх, а прямо на меня, проверяя, понимаю ли я. Почему-то именно это помогает не закричать, когда у ноги начинают двигать тяжёлый обломок.
— Там дети... Надя... — выговариваю я, цепляясь пальцами за рукав у самого запястья.
— Ими занимаются. Сейчас твоя очередь, — отвечает он и коротко оглядывается на кого-то за спиной.
Мне хочется спросить, всех ли нашли, но сил хватает только кивнуть. Люди рядом переговариваются, обломок приподнимается, боль вспыхивает в голени и почти сразу меняет место: меня осторожно вытягивают, поддерживая под спиной. Я не помогаю им, как ни стараюсь. Моё тело стало тяжёлым и непослушным, совершенно чужим.
Когда меня поднимают, я вижу у выхода край неба. Ещё светло. Это кажется удивительным: снаружи всё ещё тот самый день, в котором я обещала вечером позвонить отцу.
Мужчина прижимает меня к себе, чтобы пронести через узкий проём. От его одежды пахнет пылью и потом, ремень больно упирается под рёбра, но я держусь за ткань и не хочу, чтобы меня передавали кому-нибудь другому.
— Держись, куколка, выходим, — говорит он, наклоняя голову так, что я наконец могу разобрать слова сквозь звон.
Я бы обязательно разозлилась на «куколку», если бы мы встретились в другом месте. Сейчас закрываю глаза и подчиняюсь. Только не выпускаю его рукав, даже когда пальцы начинают разжиматься сами.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Военный. Закрою собой» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.