Стоп. Снято! Фотограф СССР Том 4

Карточка книги Пишется
Серия
«Фотограф СССР»книга 4 из 4
4глав
≈ 26страниц
67 тыс.знаков
Русскийязык
28.09.2026добавлена
10просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Из блестящих двухтысячных — в тёплый 1978-й. Из страниц о моде — в провинциальную прессу. Удои... Заготовка сена... Доска почета... Однако толковый фотограф найдёт себя где угодно.

«Зиночка, а не сняться ли вам в жанре "ню"? Не знакомо словечко? Тогда подсаживайтесь, сейчас всё поведаю!»

Начало книги

Глава 1

Глава 1

Невольно оборачиваюсь и смотрю на Подосинкину. И я не одинок в своём порыве. На ней сейчас скрещиваются все взгляды. Сидя в центре зала она вдруг оказывается словно на эшафоте окружённая враждебной толпой.

Так и всплывает перед глазами образ средневековой площади и привязанная к столбу ведьма. Там тоже выбирали тех, кто симпатичнее. К таким у окружающих всегда накапливается больше претензий.

Марина пытается держаться. Крепко сжав кулачки, она глядит прямо перед собой и словно не слышит потока слов, льющихся с трибуны. На щеках у Подосинкиной разгорается лихорадочный румянец.

Няша-редакторша чуть задрала подбородок, гордо и при этом наивно, как будто героиня какой-то старой книжки.

'Враги комсомолку поймали…".

Вот только вокруг нет никаких врагов. Свои же поставили Марину к позорному столбу.

Докладчица тоже раскраснелась. Похоже, ей доставляет физическое удовольствие хлестать жертву словами с высоты трибуны.

Её лицо, а особенно шея в вырезе распахнутого воротника белой блузки покрылись красными пятнами с неровными контурами.

Жиденькая светлая чёлка слиплась от пота и поминутно падает на глаза. Докладчица с досадой поправляет её, продолжая расправу.

«Вот на кого она похожа»! — соображаю я. На Алку Кущину, комсорга нашего класса. И не просто похожа, а прямо как два неподалёку упавших яблочка. Значит, старшая сестра у неё тоже по комсомольской линии пошла.

— Не прислушивается к опытным членам коллектива… волюнтаризм… легкомыслие и верхоглядство… расшатала трудовую дисциплину…

В выражениях белобрысая не стесняется. Когда ещё тебе предоставиться возможность публично унизить человека, выше тебя по должности, образованию и социальному статусу.

На Подосинкину смотрят с любопытством и с жалостью… Мало в чьём взгляде заметно настоящее осуждение.

Марину многие знают лично. А даже те, кто не знает, слышали о ней и догадываются, что человек она неплохой.

Просто, ей не повезло. Такая вот показательная порка, чтобы знала своё место и не высовывалась.

Выступающая останавливается, чтобы смочить горло водой из стакана, и с торжеством оглядывает зал. В её глазах я читаю ту самую классовую ненависть, о которой говорили большевики.

Некрасивая, широкая в кости, с плечистой крестьянской фигурой, она торжествует сейчас над хрупкой «интеллегентшей» из Ленинграда, словно мстит ей за какую-то глубокую личную обиду.

Ей сказали «фас», и она не просто выполняет команду. Она делает это с удовольствием.

Вот только кто охотник? Кто сейчас травит редакторшу своей сворой?

Подосинкина по прежнему сидит, уставившись в одну точку. Люди в соседних креслах, кажется, даже отодвинулись от неё.

Словно поток обвинений, это что-то материальное, способное задеть рикошетом. Либо опасаются подхватить от Марины некую кармическую болезнь, вроде порчи или тотального невезения.

— Кроме того, — переведя дух, белобрысая принимается забивать последние гвозди в крышку гроба редакторши, — Марина Подосинкина, создала в районной газете обстановку блата и аморальщины, устроив на работу своего сожителя Альберта Ветрова на должность штатного фотографа, хотя тот не имеет для этой работы ни профильного образования и ни профессиональных навыков.

Сериалов в эту эпоху не изобрели, так что покопаться в подробностях чужой личной жизни всем интересно. Тем более в таких забористых.

— Ах! — проносится в тишине зала.

Марина вскрикивает, словно от пощёчины. Она прижимает ладони к лицу и торопливо, спотыкаясь между рядов о выставленные коленки, бежит к выходу.

— Куда же вы, Марина Владимировна⁈ — девушка на трибуне подпускает в голосе ехидства. — Мы вас не отпускали!

Тяжелая дверь хлопает и становится слышно, как стучат каблучки по каменным плитам пола снаружи. Марина спасается бегством.

— На основании вышеизложенного, мы будем ходатайствовать об исключении Марины Подосинкиной из рядов ВЛКСМ и рекомендовать отстранить её от должности главного редактора газеты «Вперёд!», — завершает речь выступающая.

Теперь, когда редакторша покинула поле боя, описывать её дальшейние преступления перед обществом не имеет смысла.

Белобрысая не спеша, чувством хорошо сделанной работы отходит от трибуны и садится за стоящий на сцене стол президиума.

— Товарищи, кто-нибудь ещё желает высказаться по данному вопросу? — лениво интересуется она. — Или переходим к голосованию?

По залу проходит гулкий шепоток. С одной стороны неплохо бы поддержать начальство, с другой — мало ли, как дело обернётся. Вдруг скажешь что-то не в ту степь и сам окажешься крайним.

— Не вздумай! — шипит на меня Тата, видя что я тяну руку, — тихо сиди! Не нарывайся!

Я и не собираюсь нарываться. Внутри у меня царит такое спокойствие, как на поверхности пруда в буддийском монастыре.

Я не юная тургеневская барышня, которую можно выбить из колеи анонимными сплетнями.

Ведь именно это сейчас с Подосинкиной и делают. Не имея возможности прижать официально, уничтожают морально.

Это такой эмоциональный бокс, если ты не ожидал, раскрылся, то пропустил удар. Человека постарше таким образом можно в больницу отправить или даже в могилу свести.

Бац, инфаркт и до свидания. Был тебе конкурент на карьерном пути, и нет.

Молодых и чувствительных можно довести до «самоедства», моральных терзаний и увольнений «по собственному желанию».

На мой взгляд, очень грязный приём. И к тем, кто его использует пощады быть не может.

— Молодой человек, — видит мою руку белобрысая, — вы желаете высказаться?

Похоже, она меня не узнала. Плохо ты домашнее задание вызубрила, дура. Не надо бы тебе сейчас давать мне слово. Лучше заткнуть рот под любым поводом.

Но активистка считает себя вершиной местной пищевой цепочки, потому расслабилась.

— Хочу, — встаю я, — довелось, знаете ли, пообщаться с этой самой Мариной Подосинкиной, так что у меня есть, что добавить. Вы позволите?

Не дожидаясь ответа, я принимаюсь протискиваться между рядами к проходу.

Голоса в зале становятся громче. Кто-то меня узнаёт, удивляется, сообщает своим соседям. Мне слышится где-то басок лейтенанта Степанова.

Да, это точно он. Сидит на одном из задних рядов и горячо объясняет что-то худому темноволосому парню рядом с собой.

Он даже в форме, видимо зашёл сюда сразу после дежурства. Ничего удивительного, райотдел-то рядом.

Какая удача.

Мы сталкиваемся взглядами и я вижу в глазах Николая растерянность.

Напади на Марину толпа хулиганов, он бросился бы на её защиту не раздумывая ни минуты. Дрался бы как лев, жизнью бы рисковал.

А здесь заробел.

Я отворачиваюсь и теряю его из виду.

Весь зал для меня сейчас превращается в пёстрое шумящее полотно, не имеющее конкретных лиц и голосов. Терпеть не могу выступать на публике.

Но умею.

Выхожу к трибуне медленно, даже вразвалочку.

— Вы тут в своём выступлении сообщили одну очень важную деталь, — обращаюсь я к белобрысой, — я считаю, что этот момент ни в коем случае нельзя оставлять без внимания! Необходимо сигнализировать в компетентные органы! Прежде всего в милицию!

— Вы о чем? — удивляется докладчица неожиданному повороту. — Вы кто? Представьтесь пожалуйста, товарищ.

— Я Альберт Ветров, — говорю, — вы тут меня упоминали.

— Ветров? — начинает доходить до неё

— Да-да, тот самый! — охотно признаюсь. — Так вот хочу напомнить, что я несовершеннолетний. И если гражданка Подосинкина со мной сожительствовала и занималась всяческой аморалкой, то это, простите, не для собрания повод. Это уголовная статья! Растлили меня, получается! Вы должны срочно передать соответствующие доказательства в милицию!

— Какие доказательства? — хлопает глазами белобрысая.

— Так у вас нет доказательств⁈ — изумляюсь я, — выходит вы сами это всё придумали, то что сейчас нам всем рассказывали? Фантазировали, значит?

Зал гудит.

Ему непривычно, когда с людьми в президиуме разговаривают в таком тоне и манере, но любопытно. Ведь во всех подобных случаях действует простое правило, если человек что-то делает, значит имеет право.

Если я сейчас смею обвинять эту самую белобрысую комсомольскую активистку, значит за мной есть какая-то сила.

Ну или просто сумасшедший, но для психа я веду себя слишком спокойно.

— Что вы себе позволяете? — охотно ведётся белобрысая на подначку, — как вы со мной разговариваете?

— Я позволяю себе узнать, — говорю, — по какой причине вы скрываете от правосудия информацию о нарушении закона, а также покрываете человека, который вам эту информацию сообщил.

— Никого я не покрываю, — блондинка вскакивает с места, — это анонимный сигнал неравнодушного гражданина!

— К счастью, — продолжаю давить на неё, — у вас есть возможность исправить ситуацию. Здесь, у нас присутствует представитель правохранительных органов. Вы можете передать все улики ему. Лейтенант Степанов заберёт их сейчас у вас и приобщит к делу.

Николаю дважды повторять не надо. К докладчице, он сейчас испытывает самые горячие чувства и только рад возможности дать им выход.

Возвышаясь во весь свой двухметровый рост, лейтенант Степанов шагает по проходу на сцену.

— К какому делу? — спрашивает докладчица внезапно севшим голосом.

Уж больно внушительно выглядит Николай. Да и выражение его лица не сулит ей ничего хорошего.

— О растлении малолетнего меня. — пожимаю плечами. — Или о клевете. Тут уж как повернётся.

Белобрысая за столом президиума оборачивается к своим соседям, но те не спешат её спасать.

Один уткнулся в бумаги, вторая и вовсе отвернулась.

Степанов поднимается на сцену с видом революционного матроса, идущего свергать Временное Правительство.

Белобрысая при его приближении съеживается, будто становясь меньше в размерах.

— Где этот сигнал? — протягивает руку Степанов. — Попрошу!

— Он не здесь, — лепечет белобрысая, — у меня в столе… их там несколько… но на них нет подписи!

Видно, что она уже готова активно «сотрудничать со следствием».

— Ничего, экспертиза почерка установит автора, — говорю. — Думаю, будет очень интересно узнать, кто же обвиняет в кумовстве первого секретаря райкома.

— Как? — изумляется белобрысая. — Товарища Молчанова? Но ведь о нём не было сказано ни слова!

— Ну а кого же? — я демонстративно и театрально удивляюсь, мол «почтеннейшая публика, поглядите на эту идиотку». — Ведь это не Марина Подосинкина, а Алексей Васильевич Молчанов меня на работу в газету пригласил по рекомендации инструктора обкома товарища Игнатова. Но, думаю, с этими инсинуациями милиция тоже разберётся, — я делаю паузу, — либо другие компетентные органы.

Докладчица бледнеет.

Сейчас, конечно, не 1937 год, но за подобные попытки подставить партийных функционеров она сама может вылететь из комсомола с волчьим билетом.

И всё, закончилась карьера.

Гул в зале становится настолько громким, что начинает перекрывать наши голоса. Некоторые встают со своих мест, чтобы лучше разглядеть происходящее на сцене.

Судя по улыбкам на многих лицах, белобрысую не слишком любят.

А теперь, когда «Акела промахнулся», её с большой долей вероятности сожрёт собственная стая.

Но мне на её дальнейшую судьбу наплевать. Явно, в этом деле она — мелкая сошка. Расходный материал, брошенный на то, чтобы нанести максимальный ущерб, но вовсе не обязанный при этом выжить.

Белобрысая вместе с Николаем идут к выходу. Никаких особых надежд на открытие дела по всем этим анонимкам я не рассчитываю.

Завтра Молчанов или прокурор Яцко позвонит Грибову, и всё благополучно рассосётся. Надеюсь, что Николай при этом не огребёт за самоуправство. Хотя уверен, сам он точно не пожалеет о своём поступке.

Важно, что сейчас мы не позволили публично оклеветать ни Марину, ни меня.

Клевета — ведь такая штука, что после неё не отмоешься. Можно сколько угодно давать опровержение, но у людей всё равно остаётся осадочек. Дыма без огня, мол, не бывает.

Клевета, как такая форма социальной проказы. Вроде и не болеет человек, а всё равно лучше лишний раз к нему не приближаться, вдруг заразно.

А так запоминается последняя фраза, в которой мы с Николаем белобрысую в оборот взяли и бумажки, в которых Марину грязью обливали, назвали враньём.

Теперь питерская редакторша в глазах присутствующих выглядит как невинная жертва злобных пасквилей.

Отбились, можно сказать.

Хотя я прекрасно понимаю, что мы выиграли сражение, а не войну.

Вчера на съёмках Марина жаловалась мне на анонимки, но я понятия не имел, что дело приняло такой масштаб.

И ещё во мне крепнет злость, на руководителя, который не может защитить своих людей.

Странно, ведь у меня о первом секретаре Молчанове сложилось совсем другое впечатление. Он даже в областной центр летал, чтобы за свою сотрудницу вступиться.

Если, конечно, у этой поездке не было других целей. А ведь вполне возможно, что и были.

Я вспоминаю Нюсю Молчанову и то, как первый секретарь умчался по личным делам сразу после того, как закончилась встреча в редакции «Знамени Ильича».

И его хорошее настроение на обратном пути.

Не исключено, что Молчанов летал тогда в область, чтобы увидеться с супругой, а Подосинкина просто оказалась удачным поводом для поездки.

Переоценил я товарища первого секретаря.

Или всё же нет?

Бывало, что и самых сильных людей ломали личные проблемы. Из Нюси Молчановой не вышло жены декабриста. А вот к какой породе героев относится сам Молчанов?

Размышляя об этом, я шагаю по коридорам райкома, пустым по случаю вечернего времени.

Секретарша Молчанова на месте — верный знак, что её руководитель тоже на боевом посту.

Есть такая порода трудоголиков, которых дома никто не ждёт. На работе им комфортнее, есть чем заняться и нет времени размышлять о жизни.

А дома приходится сидеть одному, наедине с разными невесёлыми мыслями.

Вот и задерживаются они допоздна. Хорошо, если такой продавливатель стула не имеет подчинённых. А если он занимает начальственную должность, то из-за него, соблюдая неписаный трудовой этикет, вынуждены сидеть на рабочем месте и все остальные.

Вот и секретарша Молчанова живёт на работе. Впору бедняге, раскладушку сюда приносить.

— У себя? — киваю на дверь с некоторым панибратством.

— Вообще-то он занят, — секретарша отворачивается от монструозной электрической пишущей машинки, на которой перед этим что-то выстукивала.

Ответ по смыслу отрицательный, но интонация подразумевает продолжение беседы. Тем более что она сама прерывает работу и с ожиданием смотрит на меня. Слишком уж частым гостем я стал в последнее время в этом высоком кабинете.

Это вызывает у секретарши любопытства, а оно, в коридорах власти, вовсе не порок, а средство выживания.

— Я по личному, — наивно хлопаю глазами.

Не сводя с меня взгляда, она нажимает кнопку селектора.

— Алексей Васильевич, тут к вам Ветров рвётся, — произносит она, — говорит, что по личному.

Она выслушивает бормотание из динамика и привычно переводит с селекторного на человеческий.

— Проходи.

Интересно эта штука — селектор, в две стороны работают? Секретарша может слушать то, что в кабинете происходит? Или проще по старинке — к двери стакан приложить, без всякой техники?

— Альберт? — вскидывает взгляд, Молчанов, словно ожидал увидеть перед собой кого-то другого, — что ещё за личное дело?

— Вы в курсе, что Марину Подосинкину сейчас на бюро комсомола в аморальном поведении обвинили? — говорю без предисловий. — Между прочим, вела она себя таким образом со мной, если вам интересно.

— Добрались, значит, — кивает Молчанов, без всякого удивления.

Голос его звучит обречённо. Да и сам первый секретарь выглядит неважно. Пиджак висит на спинке стула, у галстука узел оттянут вниз, воротник дорогой импортной рубашки расстёгнут.

Подойдя ближе, я чувствую лёгкий запах коньяка.

Не перегар, конечно, так намёк на то, что руководитель прибег сегодня к алкогольному допингу. И похоже, делает это не в первый раз.

В руководящих кругах это никогда не считалось особо предосудительным, что в моей современности, что сейчас. Начальник, у которого в столе не стоит початой бутылки коньяка или виски, это уже вроде как и не серьёзный руководитель, а какой-то бездушный фигляр, не принимающий производственные или общественные дела близко к сердцу.

Это как офисный планктон без картонного стакана кофе навынос. Если ты нормально высыпаешься и не живёшь на кофеинной диете месяцами, то и халявщиком прослыть недолго.

А у руководства свои напитки.

И всё же я помню Молчанова другим: подтянутым, энергичным, готовым к борьбе. Похоже, укатали сивку крутые горки…

— Вы знали? — без приглашения прохожу и сажусь на стул у длинного Т-образного стола. — Знали и не остановили…

— А ты в курсе, сколько мне этих самых анонимок на голову сыплется⁈ — злится Молчанов. — Уже два года, с того самого момента, как она сюда приехала. Это я виноват, думал, привыкнет, сработается, подход к коллективу найдёт… Но всё только хуже… Она всем как шило в заднице.

— Потому что работать заставляет, — говорю я. — Пример другим показывает. И они на этом примере выглядят не в лучшем свете. Разве не за этим вы её пригласили из Ленинграда? Чтобы раскачать местное болотце…

— Ничего, Марина давно домой просилась, — словно не слышит меня Молчанов. — Подпишу ей «распределение», дам хорошую характеристику, и пусть едет обратно… Да так и надо поступить, — словно убеждает он сам себя. — Она ещё молодая, у неё жизнь впереди… ни к чему ей это всё.

— И какого человека вы домой отправите? — спрашиваю. — Сломленного, сдавшегося? Усвоившего, что справедливости нет и лучше не высовываться?

— Да я спасаю её, ты понимаешь или нет⁈ — Молчанов — уже кричит на меня пристав над столом. — Идеалист малолетний, молоко на губах не обсохло, а он меня жизни учить вздумал! Ты просто сам этой жизни и не нюхал даже!

Почему он вообще со мной разговаривает да ещё и оправдывается? Глава района уж точно не должен давать отчёт в своих действиях вчерашнему школьнику.

Видимо, чувствует неправоту и слабость своей позиции. А ещё предполагаю, что и чувство вины.

По сути, он так же бросил меня в ситуации с плагиатом. Отошёл в сторону, хотя поначалу именно Молчанов отправил меня делать эти фотографии.

Уж у него точно не было сомнений в моём авторстве. И подтвердить его Молчанов мог на любом уровне. Но промолчал, отсиделся.

А я каким-то непонятным для первого секретаря способом из ситуации выплыл, да ещё и с выгодой.

Вряд ли его приятель Игнатов стал делиться подробностями нашего соглашения, но общую картину до Молчанова донесли, тут уж я не сомневаюсь. Всё таки это его вотчина.

И в этой картине он выглядит неприглядно.

Значит, совесть ещё не окончательно умерла в нём, в отличие от боевого духа.

Тут он как потерявший стратегическую инициативу генерал сдаёт одну позицию за другой.

«Тебя не победили, пока ты не побеждён», так вот Молчанов уже относится ко второй части этого афоризма.

— Знаете, Алексей Васильевич, — самым неожиданным образом перебиваю я кричащего первого секретаря, — а я тут с вашей супругой познакомился. Удивительной красоты женщина.

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Стоп. Снято! Фотограф СССР Том 4» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.