Солдат Отечества 8
- Авторы
- Денис Старый, Валерий Гуров
- Серия
- «Солдат Отечества»книга 7 из 8
О книге
«Мы долго молча отступали…» Раньше он видел в этих словах лишь поэзию. Теперь они стали его жизнью, его войной.
Офицер из 2026-го очнулся летом 1812 года в облике солдата Платона Белавина. Ему известно: Россию ждёт триумф. Но то, какой ценой он достанется, ещё не предопределено. Это можно поправить.
Белавин выручает людей, ставших ему родными, и ведёт бойцов за собой. Но сыну простого солдата велено слушаться, а не распоряжаться — это удел дворян.
Чтобы оборонять Родину так, как он обучен, одной военной сноровки мало. Белавину нужно добиться права на приказы. Так стартует его дорога от рядового к командиру. Непростая, извилистая, почти нереальная. Но дорогу осилит идущий!
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Расположение русских войск
2–3 сентября 1812 года
— Опять вы? — Голос Верещагина прозвучал откровенно раздражённо. При виде меня он даже перестал застёгивать камзол и нахмурился, словно я явился исключительно затем, чтобы окончательно испортить ему день.
— А я смотрю, Павел Антонович, вы не слишком приветливы с русскими офицерами. Может, больше предпочитаете общество офицеров французской разведки? — спросил я, внимательно наблюдая за его лицом.
Сказано было не ради того, чтобы окончательно рассориться с Верещагиным и вместо шуточной дуэли получить настоящую, с пулями. Мне хотелось сбить с него спесь, заставить прислушаться и наконец поговорить конструктивно. Он ведь не глупый человек, а значит, должен понять, когда дело принимает серьёзный оборот. Хотя после всего случившегося я уже не был уверен, где кончается его упрямство и начинается чужое влияние.
— Объяснитесь! — потребовал Верещагин, выпрямляясь и делая шаг ко мне.
— Полагаю, нам следует поговорить с глазу на глаз. Всякое бывает, и стены иной раз слышат то, чего им слышать совершенно не надобно, — сказал я, понизив голос.
Павел Антонович насторожился, оглянулся на дверь и жестом предложил выйти. Мы прошли по небольшой поляне к навесу, под которым стояли четыре лошади. Животные переступали копытами и позвякивали удилами. Здесь нас никто не мог услышать. Верещагин то и дело заглядывал мне в глаза, ожидая объяснений, а я нарочно молчал, позволяя ему почувствовать неприятную тяжесть ожидания.
Может, вид у меня был настолько суровый, что он не решался заговорить. А может, всё-таки рыльце в пушку? И Верещагина использовали не втёмную, а он сознательно помогал неприятелю? Допускать этого не хотелось, особенно из-за Анны, но и закрывать глаза было бы ещё глупее.
— Для начала спрошу: господин Рейнгард случайно не рассказывал вам обо мне ничего дурного? Ну, так, невзначай или совершенно сознательно? — наконец поинтересовался я.
— Откуда вам это известно? — после довольно долгой паузы спросил Верещагин, и раздражение на его лице уступило место удивлению.
— Заметьте, господин Верещагин, я пришёл не выяснять наши личные отношения, а исполнять служебные обязанности. Поэтому будьте любезны отвечать на вопросы. От этого зависит, я бы даже сказал, ваше будущее.
— Вы смеете мне угрожать? — Он вспыхнул и сжал пальцы в кулаки. — Может, Рейнгард был прав и вы действительно змей в человеческом обличье? Вам ведь не Анна нужна. Вам она нужна только как дворянка, потому что ваша…
— Сейчас вы можете наговорить столько глупостей, что потом сами пожалеете, — перебил я. — Лучше остановитесь. Или объясните, если это не слишком личное, чем вызвано ваше раздражение. Утром вы казались мне человеком весьма рассудительным и порядочным.
— Да я уже и сам не знаю! — Верещагин раздражённо провёл ладонью по лицу. — Не понимаю даже, откуда вы узнали о моей дружбе с господином Рейнгардом. Но он вновь убедил меня, что вы… что вы человек нечестный.
Последнее он произнёс, глядя прямо мне в глаза, словно ожидал, что я сорвусь и наша ссора возобновится с прежней силой. Однако я лишь задумался. Этот Рейнгард был личностью интересной и, судя по всему, обладал немалыми способностями. Так тонко настраивать людей против другого человека, причём опираясь на их собственные обиды и слабости, — это ещё уметь надо.
Я верил в силу гипноза: в прежней жизни самому довелось испытать подобное воздействие. Однажды меня едва не заставили подписать документы, которые не удалось получить ни угрозами, ни нажимом. Только случай помешал. Но Рейнгард, похоже, обходился без гипнотических фокусов: он просто умел вовремя улыбнуться, сделать нужный жест, польстить или сыграть на обиде. А человек уже сам убеждал себя в подсказанной ему лжи.
— Господин Верещагин, если дела, которые мы ведём совместно с офицерами главного квартирмейстерства, представить без подробного разъяснения вашей роли… Да что там представлять! Оставить всё как есть — и получится, что вы были пособником французского шпиона при русской армии, — сказал я без всяких обиняков.
Верещагин поначалу усмехнулся: дескать, какую ещё нелепость выдумал этот подпоручик? Но, встретившись с моим взглядом, быстро перестал улыбаться. Я и в самом деле не собирался ни шутить, ни развлекаться. Издалека донёсся конский храп; Верещагин невольно обернулся, словно искал там подтверждение, что всё это только дурной сон.
— У нас крайне мало времени. При иных обстоятельствах я бы ещё поиграл с вами в загадки, но сейчас скажу прямо: Рейнгард — французский шпион.
Я рассказал всё, что мне удалось узнать об этом человеке, хотя его подлинного имени мы пока не установили. Упомянул и о документах исключительной важности, от которых, возможно, зависел исход всей войны. Агент едва не завладел ими, прикрывшись поддельными полномочиями, и только случай вместе с нашими действиями помешали этому. Не стал подробно раскрывать саму операцию, но вполне ясно дал понять, насколько близко мы подошли к беде.
— Зачем вы рассказываете это мне? — растерянно спросил Верещагин. Теперь он уже не пытался спорить, только смотрел куда-то мимо моего плеча.
— Признаться, у меня есть долг перед памятью покойного Казимира Станиславовича, — ответил я. — Поэтому в донесении могу указать, что вы всячески содействовали выявлению неприятельского шпиона в расположении нашей доблестной армии. А могу написать ровно противоположное. Всё будет зависеть от того, что вы сделаете сейчас.
— Это угроза? — снова вскинулся он. — Да как вы смеете! Это же бесчестно!
Верещагин возмущался, но я видел, что он задумался. Разумный человек, и гнев скорее прикрывал неприятный выбор. Я выпрямился, словно собирался откланяться. Если желает спорить — пусть потом спорит со следователями. У меня были дела важнее.
— Да постойте же! — окликнул он. — Я сделаю всё, что от меня требуется. И заметьте: даже не потребовал доказательств вашим словам. Располагайте мной.
Он произнёс это уже решительно, коротко кивнув, будто сам скрепил принятое решение. Признаться, у меня немного отлегло от сердца. Но радоваться было рано: теперь Верещагину предстояло встретиться с человеком, который уже однажды ловко им управлял и сегодня показал, насколько опасен.
— Когда Рейнгард объявится — если объявится вообще, — ведите себя с ним совершенно обычно. Ни взглядом, ни словом не показывайте, что знаете правду. И, разумеется, немедленно пришлите ко мне весточку, чтобы действовать начали уже мы. Можете при нём ругать меня, оскорблять, утверждать, что ошибались на мой счёт и что Анна… Простите, я не хотел бы вмешивать её в это дело, однако так будет убедительнее.
— Что Анна влюблена в вас, — закончил за меня Верещагин.
Я невольно кивнул. Ну вот, когда надо, он всё понимает с полуслова. Жаль, что о французском приятеле не догадался раньше.
— Именно об этом и говорите. Тогда сослужите Отечеству службу, возможно, даже большую, чем та помощь, которую уже оказываете нашему лазарету и батальону. Хотя её я тоже вовсе не собираюсь обесценивать.
— Поступлю так, как вы просите, — ответил Верещагин после короткого раздумья. — Признаться, при последней встрече Рейнгард показался мне каким-то нервным. Несколько раз выглядывал из дома, уверял, будто слышит посторонний шум. Меня это удивило: прежде он держался куда спокойнее, обходительнее.
— Чтобы вы понимали, сегодня этот человек ударил ножом писаря квартирмейстерства, доверившегося ему. Надеюсь, раненого спасут, — сказал я. — Но прошу, не показывайте своих чувств при встрече. Постарайтесь увидеться с Рейнгардом под обычным предлогом: покупка, сделка, разговор о поставках. Не думайте о том, какой он негодяй. Ведите себя как прежде.
Мы пожали руки, и я уже шагнул к тропинке, когда вспомнил ещё одну вещь. Чуть повернувшись через плечо, добавил:
— Пришлю двух человек для вашей охраны. Не пренебрегайте ею. Они будут держаться поодаль, скорее всего, переоденутся в мещанское платье, но и вы, и Анна Казимировна останетесь под присмотром. Это не предложение, Павел Антонович. Я ставлю вас в известность.
Верещагин хотел было возразить, однако посмотрел на моё лицо и промолчал. И правильно. Одно дело — согласиться помочь поймать шпиона, совсем другое — сохранить при этом собственную жизнь. А француз, похоже, уже достаточно ясно показал, что с ненужными свидетелями не церемонится.
* * *
Подготовка к сражению шла полным ходом. Уже больше сотни егерей занимались устройством минных заграждений и прочих неприятных сюрпризов для французской армии. Ночь выдалась сырой, местами землю заволокло туманом. Люди трудились почти без разговоров: один металлический лязг вблизи французских постов мог поднять тревогу. Усталые бойцы сменяли друг друга, стараясь закончить всё до рассвета.
Маскировочных халатов на всех не хватало. Поэтому ближе к неприятелю фугасы и растяжки ставили лишь замаскированные егеря, а дальше рыли ловчие ямы, выставляли железные шипы, разбрасывали противоконный чеснок и продолжали оборудовать заграждения. Всё без огня, без лишнего шума, преимущественно ползком. Егеря так истёрли грудями землю, словно решили собственными телами выровнять поле, на котором недавно шёл жестокий бой. Кое-где ещё лежали непогребённые тела.
Вонь стояла тяжёлая, тошнотворная. На краю поля появлялись лисицы, которых отгоняли камнями, но хуже были крысы и мыши. Они сновали возле тел и почти не боялись людей. Молодой егерь, увидев, как зверьё пожирает мёртвую плоть, отвернулся. Старший товарищ похлопал его по плечу и велел продолжать работу. На войне иной раз даже скорбеть приходилось по расписанию.
Ожесточение между русскими и французами достигло такого предела, что офицеры уже не могли договориться даже о временном прекращении огня ради погребения павших. Прежде это было едва ли не обязательным правилом. Офицеры, прошедшие антифранцузские кампании, рассказывали, что даже при Прейсиш-Эйлау, считавшемся образцом страшной битвы, находили возможность забрать тела погибших. А здесь не получалось.
Это была другая война. Мне, человеку из будущего, её жестокость казалась не самой страшной из виденных: войны моего времени порой бывали ещё кровавее. Зато здешние солдаты и офицеры острее чувствовали перемену. Представления о том, как должны вести себя христианские армии, рассыпались у них на глазах. И мы уже начинали привыкать к тому, к чему привыкать не следовало.
— Аглая Никитична, тогда ты отойдёшь и будешь готова к эвакуации, как только поступит мой приказ, — настаивал я, уже откровенно раздражаясь затянувшимся спором.
Но передо мной была не любимая женщина, а начальница лазарета и отважный медик. Она стояла возле телеги с перевязочным материалом и смотрела так строго, что мне захотелось вытянуться по стойке смирно. Вот уж не думал, что придётся воевать сразу на двух фронтах, причём победа на втором мне вовсе не гарантирована.
— Не смей мне указывать, Платон! — отрезала она. — Даже если приказ поступит от самого генерал-квартирмейстера, я скажу ему, что лазарет обязан работать до последнего. Телеги подготовим. Раненых, которые смогут перенести дорогу, будем сразу отправлять к Вязьме. Но сама я не отойду дальше двух вёрст от поля сражения. Здесь останутся те, кого нельзя бросить!
Она говорила жёстко, выделяя каждое слово. Я даже заглянул ей в глаза: не вселился ли в Аглаю кто-то другой? Хотя сильные люди, наверное, умеют быть разными. Не играть роли, а именно быть: с любимым человеком — ласковыми, с подчинёнными — требовательными, перед опасностью — непреклонными.
Совсем недавно, прибыв к нам, Аглая кинулась мне навстречу. Мы долго целовались, не обращая внимания на Потапыча, который демонстративно цыкал языком, словно блюститель нравственности всей Второй армии. Егеря тоже шутили, негромко, опасаясь потом попасть мне под горячую руку. Всё я слышал, и шутки были порой пошловатые, зато добрые. Пускай: юмор на войне помогает не сойти с ума.
А сейчас передо мной стояла принципиальная начальница лазарета, способная, как мне казалось, отказать даже самому императору. Она то и дело поглядывала на подводы, мысленно проверяя, всё ли подготовлено к приёму раненых. Уговорить её просто так явно не получится.
— Ну и почему молчишь, подпоручик Белявин? — с явным удовольствием спросила Аглая, стараясь меня задеть.
— А вот и первая серьёзная наша ссора, — ответил я, вздохнув. — Ладно, пусть будет ни тебе ни мне. Для тебя будут держать двух осёдланных лошадей. Как только придёт известие о прорыве французов — а если они навалятся всеми силами, то вполне могут прорваться, — ты садишься в седло и уходишь. Обещаешь мне это?
Она хотела возразить, но остановилась. И прямо на глазах произошла удивительная перемена: строгий взгляд потеплел, появилась знакомая нежность. Дело было не в цвете глаз, а в том, как изменилось лицо. Кажется, она услышала не распоряжение офицера, а страх человека, который не хочет её потерять.
— А вот и моя Аглая возвращается, — усмехнулся я, стараясь хоть немного разрядить обстановку.
— Хорошо, поступим так, — согласилась она не сразу. — Но и ты пообещай, что будешь беречь себя. Я ведь знаю тебя: опять полезешь впереди всех, словно без тебя французов никто одолеть не способен.
Она обняла меня, положила голову на плечо. Я ощущал, как быстро бьётся её сердце, хотя сама Аглая старалась выглядеть спокойной. Хотелось задержать это мгновение, но времени на нежности почти не оставалось.
— Всё будет хорошо, — сказал я.
Фраза банальная, в которую я и сам верил не вполне. Но прозвучать она должна была — как заклинание, как молитва.
— Ваше благородие, прибыли мы. Вот и наше добро, — раздался голос Тихона.
Тихон указал на двадцать бойцов, осторожно подводивших небольшие орудия. Люди устали, но выглядели довольными: притащить пушки туда, где их не ждут, само по себе было достижением. Металлические детали обмотали ветошью, чтобы не выдать передвижение звоном.
— Вот и хорошо. Распределяйте по местам, — распорядился я. — Зарядов к пушкам хоть достаточно принесли?
— По шесть на каждую, — ответил Тихон, вытирая рукавом пот со лба.
— Маловато будет. Но хоть что-то, — пробормотал я и направился к орудиям.
Удивительная вещь — армейские склады, или, как здесь говорили, магазины. Если хорошенько покопаться, да ещё задобрить интенданта, можно найти столько полезного, что диву даёшься. Причём подчас никто толком не знает, как это применять, поэтому нужное оружие просто лежит без дела.
Мне, например, стало известно, что в армии имеются английские ракеты Конгрива. Те самые, которыми лет пять назад англичане жгли Копенгаген. А придумано подобное оружие не на пустом месте: ещё в прошлом столетии британцам изрядно доставалось от ракет в Индии. Они изучили опыт, улучшили конструкцию и наладили производство. А у нас ракеты имеются, только пылятся на складах.
Для их применения нужен хотя бы грамотный инструктор. Наши солдаты иной раз гранату бросить опасаются, далеко не каждый обучен даже этому делу. А тут ракеты, способные повести себя непредсказуемо при неумелом обращении. Оружие известно давно, но практически не используется. И это тогда, когда на фронте каждый лишний выстрел на вес золота.
С малокалиберными пушками почти та же история. Небольшие, на вид неказистые уродцы, совсем не похожие на привычные полевые единороги. Некоторые конструкции напоминали мне карронады. Но артиллеристам хватало обычных орудий, соответствовавших их тактике. Пехота собственными пушками и вовсе обычно не интересовалась. Конная артиллерия существовала, но и там предпочитали проверенные образцы.
Вот необычные орудия, в том числе старые, ещё прошлого века, найденные в Смоленске, и начали собирать мои егеря. Даже без меня справились. Достаточно было высказать простую мысль: исправная пушка остаётся пушкой. Пусть малого калибра, зато один удачный картечный выстрел порой заменяет двадцать-тридцать ружейных, а то и больше.
Я присел возле ближайшего ствола, проверил взглядом лафет и повернулся к Тихону.
— Расставляйте по окопам, как Потапыч определил ещё до моего возвращения. Всё верно рассчитал. Только проследи, чтобы расчёты знали свои места и заряды были под рукой, — приказал я Тихону.
Тихон сразу отправился к орудиям, а я — к нашему интенданту. Наконец-то мы решили, что батальону нужен отдельный человек для снабжения, хранения имущества и контроля производства боеприпасов. Раньше обязанности делили по случаю, теперь батальон разросся, и такая самодеятельность стала опасной.
Лучше Емельяна кандидата не нашлось. Ушлый жук, отлично понимавший в торговле и снабжении, он был вне конкуренции. И мне нравилось, что теперь можно подойти к одному человеку и выяснить почти всё: от запаса пороха до числа готовых пуль.
— Нынче на каждого по тридцать пуль выходит, — сообщил Емельян, сверяясь со списками. — В резерве полтысячи оставил. Как прикажете, так и распорядимся.
— А чего тут думать? Резервные пули распределить старым егерям и лучшим стрелкам. Пусть достанутся тем, кто наверняка сумеет ими воспользоваться, — сказал я.
— Уж простите, ваше благородие, но без разрешения майора Журавлевича я такого сделать не могу. Лицо я теперь подчинённое, — развёл руками Емельян, и глаза его при этом хитро блеснули.
— Так ступай к Журавлевичу и получи разрешение! Не станет же он сам к тебе приходить. Ты посмотри: майор и тот за лопату хватается, когда людей не хватает! — раздражённо произнёс я.
Даже кулак как-то сам собой зачесался. Емельян заметил и усмехнулся: наверное, решил, что теперь он важная персона под защитой майора и по рылу от меня не получит. Как бы не так! Но не сейчас — впереди бой.
Перед самым рассветом, когда атаку ожидали с минуты на минуту, я поймал себя на мысли: этой картине не хватает закадровой музыки. Такой, чтобы в ней слышалась щемящая печаль и зритель понимал: погибнут многие. Но непременно и героическая нота, иначе получится не битва за Отечество, а одно отчаяние.
Егеря молча надевали портупеи, которые, между прочим, имелись пока только у нас, закрепляли пистолетные кобуры на груди. Возможно, как защита сердца они слабоваты, но всякое бывает. Бойцы затягивали ремни, подпрыгивали, проверяя, не звенит ли снаряжение, проходили несколько шагов. Я приучил их: ничто не должно цепляться за кусты, когда придётся ползти или бежать.
Даже сабли теперь носили за спиной. Вынимать их было нелегко: укороти клинок на десять-пятнадцать сантиметров, и проблема исчезла бы. Однако приспособились. Зато сабля на поясе сильно мешала ползать и пробираться через заросли, а именно в подвижности была наша сила.
Лица были напряжёнными. Каждый понимал, что, возможно, встречает последний рассвет. Но никто не паниковал и не пытался спрятаться за спину товарища. Может, в батальоне и правда возник особый егерский дух. Большинство новичков уже имели боевой опыт, но удивляло, как быстро они становились почти неотличимы от старых бойцов в решительности и готовности поддержать соседа.
Бояться вовсе не стыдно. Солдату позволено испытывать страх, если он при этом остаётся в строю и выполняет приказ. Я это знал, да и сам не был железным. Но сейчас передо мной стоял уже настоящий батальон — мой батальон, с которым довелось пройти столько всего.
— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с французской силой, грозною проклятою ордой. Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война священная, война! — вдруг запел я, сам не ожидая, что решусь на это.
Сначала голос прозвучал одиноко. Но егеря, уже слышавшие песню, подхватили её, затем присоединились другие. Слова пошли вдоль позиций; соседи, не зная текста, тянули окончания и подхватывали припев. Песня поднималась над окопами, неровная, хриплая, зато живая.
И вдруг я понял, кто поёт рядом с нами. Да это же свои! Пятый егерский полк, из которого мы когда-то вышли, костяк нашего батальона. Теперь голоса товарищей сливались, и не разобрать было, где кончается один строй и начинается другой.
Мы… Насколько же я успел стать здесь своим. И насколько же это время стало моим.
Серия «Солдат Отечества»
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
-
7
Солдат Отечества 8вы здесь
- 8
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Солдат Отечества 8» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.







