Пробуждение 18.Спасти вождя
- Автор
- Роман Смирнов
- Серия
- «Пробуждение»книга 16 из 17
О книге
Недруги снаружи сменяются недругами внутри, и даже вера в пользу для страны ничего не поправляет.
Начало книги
Глава 1 Дубок
Глава 1 Дубок
Предыдущая книгаhttps://author.today/reader/671449/6457118
Виноградов приехал на Ближнюю в субботу вечером, без звонка, как приезжал всегда, когда узнавал что-нибудь не от самого Сталина. Узнал он про Тулу от Власика. Слушал долго, сначала через трубку, потом приложив ухо прямо к спине, и велел дышать, и не дышать, и опять дышать, и считал пульс по часам с открытой крышкой.
— Тула можно, — сказал он наконец, защёлкнув крышку. — Тула была уговорена. Только не копать. Не нагибаться. Не стоять на ветру больше получаса. И если опять будет, как тогда у оврага, сразу в машину, и не геройствовать.
— Тогда было один раз.
— Один раз и бывает, — сказал Виноградов и посмотрел на него поверх очков. — Второй раз бывает уже у меня. В протоколе.
Утром Валя сунула Светлане в руки термос и свёрток с лепёшками, ещё тёплыми, и велела, чтобы отец съел хоть одну в дороге, а не привёз обратно все.
В воскресенье поехали в Тулу. Ехали опять медленно, как в прошлый раз, по Серпуховскому шоссе, сорок вёрст в час и не больше. Виноградов своего «если не гнать» не отменял. Власик же не отменял вообще ничего, что хоть раз было сказано про здоровье. Светлана сидела рядом с отцом на заднем сиденье, в форменной куртке училища, великоватой ей в плечах, и смотрела в окно.
За окном была осень, ранняя, ещё тёплая. Хлеб уже убрали, и по сторонам дороги лежала стерня, жёлтая, колючая, с копнами соломы, поставленными в ряд. Дальше начиналась картошка. По картошке ходили бабы в платках, с корзинами, мальчишки жгли ботву, и дым от костров тянуло низом через шоссе, так что машина въезжала в дым и выезжала, и в машине пахло печёной картошкой. У обочины стояла подвода с мешками, лошадь, распряжённая, щипала траву, а возница спал на мешках, накрыв лицо картузом. За Серпуховом переезжали Оку, и внизу, у песчаной косы, мальчишки удили с плота, и один, увидев длинную чёрную машину, вскочил и чуть не уронил удочку в воду.
— Я в четверг вылетела сама, — сказала Светлана, не поворачиваясь от окна.
Сталин посмотрел на неё.
— Сама?
— Сама. Помнишь, я хвасталась, что сама вела? Он тогда сзади сидел, только ручку не трогал. А в четверг вылез из кабины, привязал ремни к пустому сиденью, чтобы не болтались, и сказал: давай. Три круга над аэродромом и посадка. — Она помолчала. — Сзади пусто. Голову повернёшь, а там никого. Только ремни.
— Села как?
— Хорошо села. Инструктор сказал, что хорошо. Он злой, он зря не скажет.
— Страшно было?
— На посадке. — Светлана подумала. — Когда земля идёт навстречу, а рядом никого, кто ручку перехватит. Там секунда, когда понимаешь, что если сейчас неправильно, то уже всё, и поправлять некому. А потом колёса стукнули, и всё. И сразу хочется ещё раз. — Она повернулась к нему. — Васе я в тот же вечер позвонила на Чкаловскую. Он сказал: «Молодец». А потом сказал, чтобы ремни не забывала.
Власик впереди, рядом с шофёром, не обернулся, но затылок у него стал красный, и Светлана, увидев это, засмеялась.
— Николай Сидорович, я же не на МиГе. На учебном.
— А мне всё одно, — сказал Власик, не оборачиваясь. — Хоть на табуретке.
Сталин больше ничего не спросил. Он взял её руку, лежавшую на сиденье, и подержал, и отпустил, и Светлана снова стала смотреть в окно.
Косую Гору он в этот раз узнал издали, по дыму из заводских труб, который стоял над посёлком косо, по ветру, рыжеватый, и по домам. Домну не гасят и в воскресенье, и завод дымил, как в будни. Домов было уже пять, все с крышами, с занавесками в окнах, а на месте, где в тот раз была куча битого кирпича, рыли котлован под шестой, и у котлована стоял экскаватор, воскресный, без экскаваторщика, с ковшом, опущенным в землю. Между домами натянули верёвки, и на верёвках сохло бельё.
За домами начиналось поле, жёлтое теперь, сжатое, а дальше овраг, и вдоль оврага полоса. Издали её можно было и не заметить. В тот раз тут были бечёвка и прутья. Бечёвку с тех пор сняли, прутья стали кустиками, каждый по колено, по бедро, и шли рядами, и в рядах были прорехи, как во рту у старика. Ближе к оврагу кусты были гуще и выше, а дальше, в поле, реже, и в самом конце полосы, где она упиралась в просёлок, почти ничего не было, одни сухие палки.
По полосе ходили двое. Один, высокий, в брезентовой куртке, Сталин узнал сразу по тому, как тот нагибался к каждому кусту. Второй был молодой, в шляпе и в светлом плаще, с портфелем под мышкой, и в руке держал папку, и всякий раз, когда первый нагибался, второй открывал папку и что-то в ней записывал.
Машину остановили у дороги, на том же месте, что в тот раз. От домов на неё сразу стали смотреть: женщина с тазом у верёвки с бельём так и застыла с прищепкой во рту, двое малышей на лавке у подъезда перестали драться, и старик на балконе третьего этажа поднялся с табуретки. Власик вышел первым и встал у машины так, чтобы видеть сразу и дома, и поле, но никто к машине не пошёл. Воскресенье было, люди отдыхали, и смотрели издали, как смотрят на погоду.
Лукьянов заметил её не сразу. Заметив, выпрямился, постоял и пошёл навстречу, не торопясь, и молодой в шляпе пошёл за ним, торопясь, и обогнал бы, если бы не боялся обогнать.
— Здравствуй, Ефим Саввич, — сказал Сталин. — Опять помешаем?
— Сегодня не помешаете, — сказал Лукьянов. — Сегодня не сажаем. Сегодня считаем.
Борода у него за полтора года стала совсем белая, а лицо ещё темнее, и руки были в земле, как в тот раз. Он пожал Сталину руку, крепко, по-мужицки, и кивнул Светлане, узнав её, и Светлана кивнула в ответ.
Молодой в шляпе стоял рядом, держа папку двумя руками, потом спохватился и снял шляпу.
— Это из Москвы, из наркомата, — сказал Лукьянов. — Товарищ Зотов. Инспектор. Приехал проверять, что прижилось.
Зотов начал было объяснять, кто он такой и зачем приехал, но в это время от домов донёсся крик, и все обернулись.
Через поле, по стерне, наискось, бежали двое мальчишек. Высокий бежал впереди, длинно, по-журавлиному, а тот, что пониже, отстал и бежал за ним, и в руке у него болталось пустое ведро. На втором этаже крайнего дома в раскрытом окне стояла женщина и что-то кричала им вслед, а на подоконнике рядом с ней сидела серая кошка и смотрела вниз, на всё это, не мигая.
Мальчишки добежали и встали, тяжело дыша. Высокий за это время вытянулся на голову и стал совсем как жердь. Младший был всё такой же, только загорел до черноты и облупился на носу.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — сказал высокий.
— Здравствуйте, — сказал младший и спрятал ведро за спину.
— Тебя как зовут? — спросил Сталин младшего.
— Мишка. Михаил Лапшин.
— Ну, Михаил Лапшин. Я обещал осенью спросить. Опоздал на год. Спрашиваю.
— Мы прошлой осенью ждали, — сказал Мишка. — Весь октябрь. Потом снег пошёл.
— Не смог, — сказал Сталин.
Мишка посмотрел на брата, но брат смотрел в землю, и отвечать пришлось ему.
— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.
Дубок стоял там же, где его посадили, в начале полосы, у самой бровки оврага, где в тот раз поворачивала бечёвка. Сталин сначала его не увидел. Он увидел оградку: колышки, вбитые кружком, на полшага друг от друга, и между колышками протянутую проволоку, ржавую, в два ряда, а снизу, у земли, ещё ветки, наломанные и вплетённые в проволоку, чтобы никто не пролез. Внутри оградки земля была рыхлая, без единой травинки, обложенная по кругу соломой. И в середине, из соломы, торчал дубок.
Был он маленький, с локоть, не больше. Прут, который Сталин в тот раз держал в пальцах, как свечу, стал стволиком, чуть толще карандаша, и на нём было одиннадцать листьев, тёмных, жёстких, вырезанных по краю волной, как у взрослого дуба, только маленьких, с детскую ладонь. Два нижних листа уже побурели по краю. На колышке у оградки висела бирка, фанерная, новая, и на ней было выведено чернильным карандашом: «9 кл. Лапшины».
— Кто писал? — спросил Сталин.
— Я, — сказал Мишка. — Чернильным карандашом, его дождь не смывает. Старую смыло в первую же осень. Эту я на днях написал, как перешли.
— Девятый?
— Перешли, — сказал Мишка. — Оба.
— Он с переэкзаменовкой, — сказал высокий. — В августе пересдавал.
— Зато перешёл, — сказал Мишка и покраснел.
Сталин наклонился над оградкой. Наклоняться было трудно, и он, наклонившись, оперся рукой о колышек, и колышек не шелохнулся, вбит был крепко.
— Рассказывай.
Мишка рассказывал, глядя на дубок, будто дубок мог его поправить. Поливали каждый вечер, по два ведра, носили от колонки у дома, по очереди, один день он, другой брат. В июле три недели не было дождя, и поливали два раза, утром перед работой и вечером, потому что летом оба работали на заводе, в подсобном цеху, учениками. Прошлым летом в полосу забрела коза тётки Климихи с первого этажа, обгрызла клён, что рядом, весь, до самой земли, а до дубка не дошла, потому что они как раз шли с водой и её выгнали. Тогда и поставили оградку. Колышки нарезали в овраге, проволоку дал мастер в цеху, старую, с отходов. Траву пололи руками, раз в неделю, а солому положил Ефим Саввич, сказал, что так земля не сохнет.
— А клён? — спросил Сталин.
— Клён отрос, — сказал Мишка. — От корня. Вон, кустом.
Клён в самом деле отрос, от самой земли, тремя прутьями, и уже был выше дубка вдвое.
— Дуб растёт тихо, — сказал Лукьянов за спиной. — Первые годы он весь в корень уходит. Наверху с локоть, а внизу, считайте, аршин. Я тут в августе рядом выкопал один, из пропавших, посмотреть. Корень на аршин, а стебель сгорел. Значит, не поливали.
— Здесь поливали, — сказал Сталин.
— Здесь поливали, — согласился Лукьянов.
Сталин выпрямился. Выпрямляться было ещё труднее, чем наклоняться, и он стоял, держась за колышек, пока не отпустило в груди, и Светлана стояла рядом, близко, но за руку его не брала. Власик, сзади, смотрел в сторону.
— А зимой?
— Зимой снегом засыпали, до самого верха, — сказал Мишка. — Ефим Саввич сказал, снег ему как шуба. А низ лапником обвязали, от зайцев. Зайцы в феврале всю полосу обошли, у клёнов кору поели, а у нашего не тронули.
— Так и надо, — сказал Лукьянов. — Этой зимой так же. А в сентябре желуди. В Засеке, в казённом лесу, дуб в этом году уродил. Школа соберёт, я приму, по весу. Половину в питомник, в прикоп, на весну, а половину на эту же полосу, взамен пропавших, сеянцами, через год, по одному. Свой желудь, тульский, к здешней земле привычный.
— Сколько платишь за пуд?
— Копейки, товарищ Сталин. А для школы и копейки деньги. Они в прошлом году на желудёвые деньги мяч купили.
Сталин обернулся к оврагу. В тот раз у него были свежие осыпи по краям и рыжая глина, а теперь бровку держала ива, вбитая кольями, и колья пустили побеги, по пояс, и глина под ними заросла травой.
— Овраг стоит?
— Прошлой весной ушёл ещё на два шага, — сказал Лукьянов. — С тех пор стоит. Ива взялась, держит корнями. Через год и вербу подсажу, тогда совсем упрётся.
Сталин повернулся к полосе, к прорехам в рядах, к сухим палкам в дальнем конце.
— Теперь давай ты, Ефим Саввич. Сколько живых?
Лукьянов достал из кармана куртки записную книжку, затёртую, с карандашом, привязанным к ней на бечёвке, и открыл, не глядя, на нужной странице.
— Дуба по всей полосе живого шестьдесят один из ста, товарищ Сталин. Клёна восемьдесят. Кустарник почти весь. Только считать надо по кускам. Вот отсюда, от оврага, до той вешки, — он показал рукой, — участок школы, его школа поливала, там дуба живого девяносто четыре из ста. А вон оттуда и до просёлка участок колхоза, колхоз полил два раза в мае и бросил, у него сенокос, там дуба тридцать восемь. Я каждый куст руками проверил. Где сухой сверху, я его ногтем скоблю: если под корой зелёное, живой.
Зотов, всё это время стоявший с папкой, кашлянул.
— По области приживаемость восемьдесят два процента, товарищ Сталин, — сказал он. — Это по отчётам районов. Я привёз сводку.
— Ты сам считал?
— Я… — Зотов покраснел и полез в папку. — Я проверяю выборочно, товарищ Сталин. Тут, в Туле, я вторую полосу проверяю. Первую вчера, под Ясной Поляной.
— И сколько там?
Зотов ответил не сразу.
— Там пятьдесят с чем-то. Я ещё не свёл.
— Значит, восемьдесят два районы написали, а ты нашёл пятьдесят с чем-то. — Сталин помолчал. — В Москву что повезёшь?
— Сводку, товарищ Сталин. И свои проверки, отдельно.
— Повезёшь его цифру. — Сталин кивнул на Лукьянова. — И свои. А сводку районов приложи сзади, чтобы в наркомате видели, кто сколько написал.
Зотов записал. Писал он старательно, не поднимая головы.
— Почему районы пишут восемьдесят два? — спросил Сталин.
Зотов поднял голову от папки.
— Потому что с них спрашивают восемьдесят, товарищ Сталин. Область спрашивает с районов, наркомат с области. В задании на весну стояло: приживаемость не ниже восьмидесяти. Кто напишет меньше, тому выговор. Вот и пишут. — Он помолчал и добавил тише: — Я в институте учился на лесовода. Нас учили считать, сколько выросло. А тут считают, сколько надо.
— Сколько надо, — повторил Сталин.
— Так точно.
— Вернёшься в наркомат, скажи наркому от меня: за правду в отчёте выговоров не давать. Ни районам, ни области. Выговор давать за засохшие дубы. — Сталин поправил себя: — Нет. Выговор давать за то, что не поливали. Засохнуть может и у хорошего. Ещё что у тебя?
— Задание на осень, товарищ Сталин. — Зотов достал из папки бумагу, отпечатанную на машинке, с подписью и печатью. — Пропавшие места засеять по новому способу. Гнёздами. В каждое гнездо пять-шесть желудей, вместе, кучкой, и вокруг овёс, чтобы прикрыл. Гнёзда через метр. Так велено по всем полосам, по всему плану. Считается, что всходы в гнезде друг другу помогают, слабые отмирают сами, а сильный остаётся.
Лукьянов, стоявший рядом, сказал одно слово, негромко, но Власик всё равно обернулся.
— Не буду, — сказал Лукьянов. — Пусть меня снимают, гнёздами сажать не буду.
— Почему? — спросил Сталин.
— Потому что я видел, товарищ Сталин. Под Воронежем, в Каменной степи, приезжали с этим способом, ставили опыт, у меня на глазах. Шесть желудей в одной ямке. На первый год взошло густо, зелено, все радовались. На второй год трава кругом, бурьян, овёс тот же, он дуб сверху глушит, а снизу шесть корней в одной ямке друг у друга воду отнимают. На третий год из шести ни одного. Докучаевские полосы, которым теперь шестьдесят лет, все сажены по одному, рядами, с кустарником по краям, и стоят. Дуб не любит, чтоб ему помогали. Ему надо, чтоб не мешали. Одного посади, поливай, полоть не ленись, вот и всё. А гнездом он задыхается.
— Это опытные данные, — сказал Зотов. — Есть статьи. В журнале.
— Статьи есть, — согласился Лукьянов. — А дубов нету.
— А ты сам что думаешь? — спросил Сталин Зотова.
Зотов помедлил, переложил папку из руки в руку.
— Я, товарищ Сталин, был на практике в Велико-Анадоле, на опытной станции. Там гнёзда второго года. Бурьян по пояс, и в бурьяне в каждом гнезде по одному-два дубка, жёлтых. Остальные пропали. Мне сказали, это от засухи. — Он опустил глаза в папку. — Засухи там в тот год не было.
Сталин посмотрел на бумагу в руке у Зотова, на круглую печать под текстом.
Там, откуда он пришёл, этих гнёзд насажали по всему югу на сотни тысяч гектаров, и через три года почти всё пропало, и ещё через три года способ тихо отменили, а полосы, что успели вырасти, были посажены по-старому, по-лукьяновски.
— Сделаем так, — сказал Сталин. — Здесь, на полосе, пропавшие места подсадить, как сажали, саженцами. Дубом, по одному. Школе дать ещё участок, раз она умеет поливать. А рядом, вон там, за просёлком, — он показал рукой в поле, — засеять гнёздами, как в бумаге, такую же полосу, той же длины. Одна против другой. Через три года приеду и посмотрю, где больше.
— А по всему плану, товарищ Сталин? — спросил Зотов. — Задание же на всю страну.
— По всему плану так. Где лесничий против гнёзд, там гнёздами не сажать. Пусть решает тот, кто двадцать лет сажал. А где лесничий за, пусть сеет и отвечает. Через три года сравним по всей стране, по цифрам, только по таким, как у него, — Сталин кивнул на книжку Лукьянова, — по пальцам и по ногтю. А если наркомат заупрямится, скажешь наркому, что я стоял тут, у оврага, и считал вместе с тобой. Пусть приедет и пересчитает сам.
Зотов записал и это, и, когда записывал, больше не краснел.
— Разрешите мне ту полосу, товарищ Сталин, — сказал он, закрыв папку. — Гнёздами. Сам посею и сам буду отвечать. Чтобы никто потом не сказал, что сеяли нарочно плохо.
— Бери, — сказал Сталин. — Только поливай её так же, как они свою. Ведро в ведро. Тогда будет честно.
— Ведро в ведро, — повторил Зотов и вдруг улыбнулся, первый раз за всё время, совсем по-мальчишески.
Мишка всё это время стоял у оградки и слушал, не шевелясь. Сталин посмотрел на него.
— Ведро зачем нёс?
— Полить, — сказал Мишка. — Думали, раз приедете, надо полить. Только воды набрать не успели.
— Не надо поливать, — сказал Лукьянов. — Осень. Пусть к зиме привыкает.
Мишка кивнул и поставил ведро на землю, вверх дном, и сел на него, но тут же вскочил.
— Мать спрашивает, может, чаю? Она с утра пирог поставила, как увидела, что машина у шоссе.
— Скажи матери спасибо, — сказал Сталин. — В другой раз. И Фроське поклон.
Уезжали в третьем часу. У машины Светлана развернула Валин свёрток, и Сталин съел лепёшку, холодную, целиком, стоя, глядя через поле на полосу, а вторую велел отдать Мишке, и Мишка взял, сказал спасибо и сунул её за пазуху. Женщина в окне второго этажа всё стояла, и кошка всё сидела рядом с ней на подоконнике. Когда машина тронулась, женщина помахала рукой. Кошка не помахала, только проводила машину глазами, медленно повернув голову.
Светлана смотрела назад, в заднее стекло, пока полоса не ушла за дома, и только тогда спросила:
— Через три года ты правда приедешь?
— Приеду, — сказал Сталин.
Светлана кивнула и стала смотреть вперёд. Впереди, над картофельным полем, опять стоял дым от ботвы, низкий, сизый, и шоссе уходило в него, и Власик, не оборачиваясь, сказал шофёру, чтобы держал сорок.
Серия «Пробуждение»
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 11
- 12
- 13
- 14
- 15
-
16
Пробуждение 18.Спасти вождявы здесь
- 17
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Пробуждение 18.Спасти вождя» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.
















