Последняя партия
- Автор
- Дарья Крылова
О книге
Санкт-Петербург, 1885. Юная танцовщица Софья Петровская, опустившись на колени, прижимает к ладони зеркальный осколок и шепчет во мрак. Мрак отзывается. Условия договора незамысловаты: бессмертие и безупречное искусство танца покупаются ценой души. Но есть нюанс — тьма заберёт её в тот миг, когда «Жизель» будет исполнена с наивысшим совершенством.
Нью-Йорк, 2025. Прославленная Софи Лерман руководит балетной студией, не стареет и упорно обходит «Жизель» стороной. Из темноты за ней следит ледяной, старинный, до боли узнаваемый мужчина.
История о том, что порой и ста сорока лет недостаточно, чтобы понять собственную ценность. И о том, что отложенный танец способен обернуться прологом — а не финалом.
Начало книги
Посвящение
Посвящение
Эту историю я хочу посвятить женщинам, кто умеет любить так громко, что это эхом разносится сквозь годы. Тем, чьи слёзы соленее моря, а смех ярче солнца.
Вам, чьи сердца однажды разбили, заставив собирать осколки ночами, пока мир видел лишь улыбку. Вам, чью душу выворачивали наизнанку, пытаясь убедить, что ваша суть быть удобными, тихими и вас «недостаточно».
Остановитесь на миг. Выключите этот громкий внутренний голос критика.
Ваша доброта — это не слабость.
Ваша боль — это не клеймо.
Ваше сердце, даже побитое жизнью, продолжает биться в ритме надежды.
Вы есть.
Прямо здесь, прямо сейчас.
Со всей своей усталостью, со всей своей силой, со всей своей невероятной, оглушительной красотой.
Вы есть.
И этого уже — достаточно.
Софи Лерман
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Нью-Йорк, весна 2025 года
Центральный парк встречает меня запахом свежей травы. Ночь прошла с дождём, но к восьми утра небо прояснилось, и теперь сквозь ещё влажные ветки пробиваются лучи солнца.
Мои кроссовки бесшумно ступают по ещё сырому асфальту. Рядом, чуть впереди, бежит золотистый ретривер по кличке Друг, три года назад я решила, что жизнь в одиночестве совсем невыносима, и я заслуживаю иметь настоящего друга, поэтому так и назвала его, и теперь мы коротаем дни вместе. Он не на поводке, потому что умнее большинства людей, которых я встречала. Знает, где можно нюхать, а где не стоит. Даже знает, когда я хочу молчать, а когда говорить или играть с ним.
Утро в парке единственное время, когда Нью-Йорк не давит. Даже воздух кажется мягче, хотя город никогда не бывает по-настоящему тихим. Где-то далеко гудит метро, над кронами деревьев проносится вертолёт, а бегун в синей ветровке обгоняет меня слева, даже не взглянув.
Друг вдруг останавливается, принюхивается к кусту. Я тоже останавливаюсь и смотрю на небо, высокое, бледно-голубое, с редкими облаками, похожими на вату.
Сколько таких утр я видела?
Не считала. Перестала считать где-то в середине прошлого века. Когда поняла, что счёт не имеет смысла, всё равно не останавливается.
Мне было двадцать, когда мир для меня, как и мой возраст замер. Иногда я думаю, что это самый странный возраст для вечности. Ни юность, ни зрелость. Порог.
— Друг, идём.
Он поднимает голову, смотрит на меня преданными карими глазами и бежит дальше.
Мы выходим из парка у Шестьдесят пятой улицы. Здесь уже начинается другой город: плотный и деловой. Здания смыкаются над головой, закрывая небо. Шум нарастает: гудки такси, звук каблуков по бетону и утренние разговоры по телефону.
Балетная школа Софи Лерман находится на углу Шестьдесят пятой и Мэдисон-авеню. Два этажа в старом здании из песчаника, которое я выкупила десять лет назад. Фасад отреставрировали, оставив лепнину и высокие арочные окна, но внутри всё переделала под себя.
Парадная дверь очень тяжёлая, из тёмного дуба, с бронзовой массивной ручкой. Моя причуда. Диана говорит, что это выглядит «слишком театрально». Я отвечаю, что вся жизнь — театр.
Ресепшен встречает меня приглушённым светом бра и запахом воска для паркета. Стены выкрашены в цвет слоновой кости. На них афиши школы и фотографии знаменитых русских балерин, но нет ни одной моей. Я не вешаю свои портреты в собственной школе, даже свежие. Вместо этого старые фотографии: Павлова в «Сильфиде», Уланова в «Ромео и Джульетте», Нуреев в прыжке, застывший навсегда.
Напротив ресепшен стоит низкий диван из тёмно-синего вельвета, а на столике стопка старых номеров «Dance Magazine» и ваза со свежими цветами.
— Софи, привет!
Диана выходит из-за стойки. Ей двадцать пять лет, русые волосы зачёсаны в идеальный пучок, серые глаза сияют. Она работает моей помощницей уже три года, но до сих пор смотрит на меня с тем особенным выражением, которое я не могу до конца расшифровать. То ли обожание, то ли благодарность. Одним из её преимуществ перед всеми другими кандидатками на вакансию было то, что всего пять лет назад она эмигрировала из России и в ней я видела то, чего не было в других — русскую душу, родину.
— Привет. — Она достаёт угощение и треплет пса за ухом, когда тот подбегает.
Я прохожу дальше, в фойе, а за ним два репетиционных зала. Один для младших классов, с мягкими матами и низкими станками. А второй для старших, с профессиональным покрытием Harlequin, окнами от пола до потолка и роялем в углу. Мой чёрный рояль «Steinway», который я не настраиваю уже три года. Он молчит, накапливая в своих струнах тишину моих репетиций. Три года я уже не танцевала, и ровно столько же на нём никто не играл.
— Софи, — Диана идёт за мной, держа в руках планшет и папку с бумагами. — Вот документы на подпись. Спонсорский контракт с фондом «Искусство детям». Всё, как ты просила: никаких фотографий, никаких интервью. Только название школы на афишах.
Я беру папку, пробегаю глазами первые страницы. Всё правильно. Юристы у меня хорошие, хоть и дорогие, но хорошие, я научилась не экономить на тех, кто защищает меня от мира.
— И ещё, — голос Дианы становится чуть виноватым, — снова этот журналист.
Я поднимаю глаза.
— Лиам Рид. — Она протягивает конверт. Тяжёлая кремовая бумага, на которой моё имя выведено аккуратным, твёрдым почерком. — Уже третье письмо за две недели. И электронная почта… я не показывала тебе, потому что ты просила фильтровать, но он написал ещё восемь писем за последний месяц. Очень настойчивый.
Я беру конверт. Не вскрываю. Верчу в пальцах.
— Что он хочет?
— Издать книгу-биографию о тебе. Говорит, что хочет написать правдивую историю. Что ты — «величайшая загадка американского балета», и что публика имеет право знать о тебе больше. Но если книга кажется тебе чем-то слишком, то просит дать ему шанс хотя бы на интервью.
— Публика, — повторяю я. — Публика всегда хочет знать. Особенно то, что её не касается.
Диана молчит. Она знает, что я не люблю журналистов. Знает, что в Америке я дала ровно три интервью, и все они были краткими, холодными и оставили у интервьюеров чувство, что они разговаривали со статуей.
— Хочешь, чтобы я ответила отказом? — осторожно спрашивает она.
Я смотрю на конверт. Красивая бумага. Твёрдый почерк. Столько отказов, но он продолжает настаивать на своём. Горит своей идеей и делом. Это мне знакомо.
— Положи на стол в моём кабинете, — говорю я. — Я подумаю.
Диана кивает, но я вижу в её глазах удивление.
Утро пролетает в делах. Сначала занятия с младшими — девчонки от семи до десяти, такие серьёзные в своих розовых лосинах и балетках, будто от каждого плие зависит судьба мира. Я люблю этот возраст. Они ещё не знают, что балет — это боль, конкуренция и бесконечные компромиссы с собственным телом. Для них это просто игра. Красивая музыка и возможность кружиться, пока не закружится голова.
После младших — перерыв. Я пью зелёный чай в своём кабинете, глядя на Мэдисон-авеню. Внизу снуют люди, спешат по своим делам. Никто не смотрит вверх. Никто не знает, что над ними — женщина, которая помнит запах петербургских мостовых при газовых фонарях и звук трамваев на бульваре Сен-Жермен.
Друг лежит у моих ног, положив морду на лапы. Иногда вздыхает, будто разделяет мои мысли. Может быть, так и есть. Собаки — единственные существа, которые умеют молчать вместе с тобой.
В четыре часа занятия у старшей группы. Девочки от четырнадцати до восемнадцати. Серьёзные, худые, с вытянутыми шеями и острыми лопатками. Некоторые уже подписали контракты с труппами, кто-то ещё сомневается, стоит ли продолжать.
— Сегодня работаем над арабеском, — объявляю я оглядывая девочек. — Линия. Всё решает линия. От кончиков пальцев до макушки — одна прямая, как стрела. И не думайте о том, как это красиво. Думайте о том, как это бесконечно.
Они кивают, и я включаю музыку.
Я хожу между ними, поправляя руки, опуская плечи, поднимая подбородки. Касаюсь их спин — живых, горячих, покрытых мелкой дрожью напряжения.
— Хорошо, — объявляю я в конце. — Вы все большие молодцы.
Они расходятся, шепчутся, смеются. Одна девушка остаётся — Эмма, ей всего семнадцать лет, но она очень талантливая ученица с ногами, которым позавидовала бы сама Плисецкая.
— Софи, — говорит она, подходя ближе. — Можно задать вам вопрос?
— Конечно.
— Вы как-то на занятиях говорили, что есть только одна постановка, которую вы никогда не исполняли — «Жизель». Это потому что она про смерть?
В зале повисает тишина. Я смотрю на Эмму. В её глазах, простое, почти наивное недоумение. Для неё «Жизель» — это красивая трагическая сказка. Романтический балет про любовь и прощение. Она не понимает, как можно танцевать всё, и остановиться перед этой партией.
Для неё это слишком грустно, наверное. Слишком мрачно. Как постановка, которую выбирают, когда хотят показать, что балерина умеет страдать красиво.
— Не потому что она про смерть, Эмма, — отвечаю я тихо. — А потому что она про предательство, которое принимают как единственно возможный путь. И про любовь, которая прощает то, что прощать нельзя.
Она хмурится, силясь понять.
— Звучит… очень печально.
— Да, — киваю. — Некоторые партии лучше оставить тем, кто ещё верит, что смерть — это красивая драма. А не просто… конец.
Я украдкой бросаю взгляд на свою руку. На тонкую серебристую точку на запястье.
Эмма молчит. Потом кивает, будто приняла что-то для себя, и уходит. Диана провожает её взглядом, потом переводит его на меня.
— Жёстко, — тихо говорит она.
В шесть часов вечера Диана наконец закрывает свой ноутбук и потягивается.
— Софи, может, поужинаем? Я знаю одно место на Лексингтон-авеню, там такие тако…
— Тако? — я поднимаю бровь.
— Да, самое настоящее мексиканское тако, пальчики оближешь!
Я смеюсь. Диана единственный человек, который умеет разряжать моё напряжение, но при этом она не переходит на панибратство. Она держит дистанцию, но эта дистанция, очень хрупкая. Хоть я и стараюсь не привязываться к людям, но Диана мне так нравится, что с ней я готова переступить черту между рабочими и дружескими отношениями.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Идём, но только если они дог-френдли.
Через десять минут мы выходим из школы. Вечерний Манхэттен совсем не такой, как утром. Огни зажигаются постепенно, воздух пахнет выхлопными газами, жареным луком из фудтрака и далеко, едва уловимо, рекой.
Молодой мужчина стоит прямо у входа, прислонившись к стене. Мое внимание сразу привлекает то, что он не курит, не смотрит в телефон. Просто ждёт. В его руках папка и слегка потертый, но при этом дорогой кожаный рюкзак у ног.
Он замечает меня и тут же выпрямляется.
— Мисс Лерман, — говорит он. Голос спокойный, без той дешёвой подобострастности, которой грешат обычно люди при виде меня. — Я Лиам Рид.
Глаза Дианы округляются, когда она понимает, что это тот самый журналист, который атакует нашу почту. Она ловит мой взгляд, чтобы вызвать охрану, но я незаметно мотаю головой.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Последняя партия» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.