Порт-Артур. Ослябя 2

Карточка книги Пишется
Серия
«Порт-Артур»книга 5 из 5
5глав
≈ 40страниц
105 тыс.знаков
Русскийязык
20.11.2026добавлена
3просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Весна 1905-го. Мадагаскар остаётся позади, «Ослябя» режет Индийский океан — курс на войну. Внутри Стогова, старшего офицера, живёт Михаил Гриднев, механик флота из двадцать первого века. Ему известно, как этот броненосец лёг на дно у Цусимы. А где-то внизу, возле пышущих жаром топок, стоит вахту его прадед, совсем ещё молодой.

До вражеских снарядов путь немалый, но за судно биться нужно уже сейчас. Штаб настаивает: угля — больше, проволочек — меньше. Лихтеры спешат освободиться, груды мешков перекрывают проходы, матросы падают без сил. Стогов выбивает передышку для смен, усиливает переборки, приучает людей покидать трюмы до последнего. Шторм и настоящее сражение рассудят, правильны ли его выкладки.

Прежний путь истории изменён. Порт-Артур не сдаётся, Макаров остался жив, впереди — встреча двух русских эскадр. Стогов ведёт корабль к бою, которого его память не знает. Позади него — экипаж и вся его собственная жизнь.

Начало книги

Глава 1 «С последней койкой»

Глава 1 «С последней койкой»

В первую ночь после Носси-Бе жилая палуба снова заскрипела всеми крюками разом. Два месяца на рейде подвесные койки висели под бимсами отвесно, как бельё в штиль, и люди отвыкли ловить их плечом. Теперь «Ослябя» шёл в открытый океан, длинная юго-восточная зыбь подходила под левую скулу, и белые парусиновые коконы качались над проходом в один такт — сперва к борту, потом обратно к диаметральной плоскости, с коротким сухим посвистом штертов в железных рымах.

Я шёл от кормового трапа к носу, придерживая ладонью в нагрудном кармане кителя футляр с пенсне, чтобы не стучал на крене. Правая нога на мокром от мытья линолеуме и на комингсах по старой памяти ступала осторожнее левой: сырость в воздухе стояла плотная, тёплая, и колено чуяло океан раньше барометра. Иллюминаторы с вечера задраили наглухо. Сквозь толстые стёкла не пробивалось ничего, кроме черноты, а у нижних барашков уже собирались тёплые капли испарины. Пахло сопревшей за день парусиной, матросским потом, табачным перегаром у обреза и тем горячим, сладковатым машинным жиром, который тянет из шахт на каждом переходе, едва котлы возьмут полный пар.

Варнавин догнал меня у носового элеватора, придерживая за затылок сползающую фуражку. Он только что сдал вечернюю вахту: ворот белого кителя распахнулся на крючке, веснушки на скулах блестели от духоты, а светлый пушок над верхней губой, который он третий месяц упорно величал усами, слипся от солёной влаги. В свои двадцать один год мичман ещё не умел спускаться с мостика шагом — после четырёх часов наверху в нём всё продолжало звенеть.

— Михаил Ильич, — заговорил он быстро, переводя дыхание и невольно подлаживаясь под мой шаг, — я с мостика, вахту сдал Ордынцеву, зыбь разводит всё круче, сигнальщики с «Суворова» передавали курс без перемен… Вы давеча велели зайти перед сном насчёт утреннего осмотра? Во сколько прикажете поднимать моих в нос — до приборки или сразу после склянок?

— Тише, Варнавин, — негромко сказал я, кивнув на нижний ряд коек над рундуками. — Полпалубы уже спит. Поднимать никого до срока не надо. Осмотрим двери вдвоём на рассвете, до общей приборки, а по тревоге выведешь смену, какая будет стоять. Пойдём сейчас вниз, покажу, где утром людей примешь.

— Так точно! — выпалил он вполголоса и тут же смутился, густо покраснев под тусклым плафоном электрической лампочки. — Виноват, я думал, вы с ночи прикажете щиты и клинья наверх выложить, на случай если на зыби поведёт пазы… Мало ли, два месяца у берега простояли, резина в жаре пересыхает — вот хохоту-то будет у Чекмарёва, если наши же осенние двери заплачут?

Он коротко хохотнул собственной шутке и осекся, увидев, что я смотрю мимо него.

Из машинного люка позади нас редкой цепочкой поднимались люди, сменившиеся с вечерних топок и холодильников. Шли они тяжело, шаркая босыми подошвами по настилу, с мокрыми полотенцами вокруг шеи, и разбирали свои места ближе к вентиляционному раструбу, где хоть немного тянуло свежим воздухом сверху. Только один человек отделился от них раньше и свернул вбок, за глухой коробчатый выступ стальной переборки перед самым входом в носовой коридор.

Там, в тесном закутке между клёпаным углом шахты и бортовым рундуком, не горело ни одной лампы — падал лишь косой жёлтый клин от проходного фонаря. В этом клине длинношеий машинист с коротко, почти под гребёнку остриженным затылком стоял на цыпочках босиком и сосредоточенно затягивал головной штерт подвесной койки на крайнем крюке под бимсом. Снятая рабочая форменка и парусиновые брюки уже лежали на крышке рундука у его локтя — вывернутые налицо, разглаженные ладонью и сложенные угол к углу, будто на субботний смотр.

Я остановился у выступа. Варнавин шагнул было вперёд, заглядывая в нишу.

— Ипатов, — позвал я.

Машинист обернулся на голос, проворно опустил пятки на железо и вытянулся вдоль рундука, выпростав длинную шею из ворота нательной рубахи. На скуле у него ещё темнела не смытая до конца полоска графитной смазки.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — ответил он отчётливо, но вполголоса, оглянувшись на спящие ряды в главном проходе.

— Почему здесь койку вешаешь, Ипатов? Твой номер у машинного трапа.

— Так точно, у трапа, ваше высокоблагородие, — подтвердил он, глядя прямо перед собой. — Я со средней машины сменился, от золотников. Просил дежурного по жилой палубе дозволить в этот угол до утренней заступающей смены. На моём месте у трапа всю ночь дневальные с бачками да рассыльные вверх-вниз ходят, боками койку толкают. Ляжешь — до четырёх склянок только на крюке крутишься, а с утра опять к подшипникам заступать. Дежурный поглядел, что крюк пустой, и дозволил до смены, ежели проходу не мешать.

Варнавин сдвинул фуражку с затылка на лоб и повернулся ко мне с видом человека, готового навести порядок за полминуты:

— Михаил Ильич, тут ведь уже носовой участок начинается, а он из машинной команды. Прикажете перевесить обратно к люку, чтобы утром под ногами у партии не путался?

Ипатов перевёл взгляд на мичмана, моргнул и осторожно положил ладонь на край своей сложенной форменки, готовый по первому слову брать её под мышку и нести назад. В декабре, когда ему ушибло ногу, он просился обратно к машине раньше выписки — лишь бы начальство не списало наверх в хозяйственные.

Я шагнул за стальной выступ и прислушался. Клёпаный короб переборки резал звук пополам: шаги сменяющихся матросов в главном проходе позади сразу сделались глухими, словно сквозь вату, зато снизу, из-под самой скулы броненосца, густо и мерно доходил удар океанской волны о бортовую обшивку, а над головой ровно гудел нагнетательный вентилятор. Спать тут после вахты в грохоте шатунов и горячем масляном паре было в самый раз. А ближайший порт лежал теперь на другом конце Индийского океана.

— Не надо перевешивать, — сказал я. — Дежурный дозволил с умом: проход свободен, задрайкам койка не мешает. Оставайся до смены, Ипатов. Высыпайся.

— Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие. — Плечи у машиниста чуть опустились, хотя руки по швам он держал до последнего. — До смены и уберусь, крюк чистый оставлю.

Мы с Варнавиным двинулись дальше по узкому носовому проходу. Оглянувшись у самой водонепроницаемой двери, я увидел, как Ипатов проверил ладонью натяжку ножного штерта, поправил на рундуке башмаки носками вровень и грузно, одним привычным движением ввалился в парусину. Койка качнулась под ним и скрылась в тени за выступом.

Дальше начиналось наше хозяйство. Я взялся за холодную стальную рукоять двери носового служебного отделения — той самой, у которой осенью в Ревеле вода переливалась через порог к сапогам Бэра, а зимой на Носси-Бе мы с Чекмарёвым заново проверяли каждый прижим. Сейчас клинья задраек сидели плотно, на густой сальной смазке; белый мел, которым трюмные с вечера натерли кромку паза, нигде не потемнел. От порога до рабочего места у бортовых клапанов было четыре шага, а в конце короткого поперечного коридора, перед второй переборкой, круто уходил вверх железный трап на батарейную палубу. Отсюда, из глухого стального мешка в носу жилой палубы, не было ни видно мостика, ни слышно вахтенной дудки наверху — только тяжёлый вздох корпуса на волне да редкое потрескивание остывающей краски на шпангоутах.

Я провёл пальцами по нижней задрайке, вытер ладонь ветошью и показал Варнавину на площадку перед трапом.

— Утром по тревоге встанешь здесь, мичман, — сказал я. — Выведешь своих людей с постов обоих отделений на батарейную палубу и сдашь посты мне. Наверху завтра будет стоять Эдуард Карлович с часами — он мне это ещё днём на трапе обещал. Но участок по одному докладу постов не закрывай: спальные места в проходе на это первое учение я беру на себя и доложу отдельно. Пока не получишь второго ответа, за тех, кто спал за переборкой, ни верхний люк, ни нижнюю дверь не задраивать. Ясно?

— Так точно, Михаил Ильич! — Варнавин подался вперёд, сразу подбираясь; серые глаза его заблестели. — Сперва вывожу и сдаю вам посты, потом держу людей у люка до вашего ответа за спальные места. Мои теперь все пазы вслепую знают, мы на стоянке в темноте с фонарями укладывались быстрее артиллеристов!

— На стоянке палуба из-под каблуков не уходила, — заметил я, поворачивая к выходу и придерживаясь за поручень, когда нос «Осляби» плавно просел в ложбину между валами и пошёл вверх с долгим дрожащим гулом. — Иди спать, Сергей Николаевич. На рассвете жду тебя у этой двери.

В каюту я вернулся поздно вечером. В коридоре под ютом у помещения адмирала уже погасили дневной свет; Ведель давно ушёл от Фелькерзама, и за белой дверью стояла тишина. У меня Гнатюк заложил деревянные планки-штормовки на край письменного стола, чтобы не раскатились чернильница и карандаши, и оставил под лампой кружку остывшего чая, прикрытую чистым блюдцем от угольной пыли. Стягивая сапоги, я коснулся пальцами шнурка с Катиным образком под воротом рубахи и на секунду замер, слушая ровный, глухой ход машин сквозь переборку. Над ночным кораблём в океане шёл флаг человека, которому я осенью обещал сберечь «Ослябю».

К рассвету четвёртого марта океан размахнулся во всю ширь. Когда мы с Варнавиным спустились в носовое отделение с фонарём, броненосец уже не просто покачивало — он тяжело, по-рабочему резал крутую встречную волну, и после каждого зарывания носом вдоль наружной обшивки с шипением проносилась тугая водяная гора.

Мы обошли все носовые двери ниже ватерлинии по очереди. Я светил фонарём под самые пороги и в нижние углы рам, куда всегда первыми набегают предательские ржавые слёзки, а Варнавин прикладывал сухую тыльную сторону ладони к резиновому уплотнению и к шейкам сальников у переборочных тяг. Сухо было везде. Новая резина, обмятая зимними пробами, пружинила под прижимами ровно; ни один клин за ночь на зыби не отошёл от карандашной риски. На палубе носового служебного отделения стоял крепкий запах сурика и машинного сала, и ни единой лужицы не каталось от борта к борту при крене.

— Держат, Михаил Ильич, — не удержался Варнавин, выпрямляясь у входной двери и сияя так, словно сам клепал этот форштевень на Новом Адмиралтействе. — Хоть сейчас ведро для смеху ставь — пустое до вечера прокатается!

— Ведро оставь для приборки, — сказал я, гася фонарь и вытирая пальцы ветошью. — Поднимаемся к верхнему люку. Сейчас пробьют склянки, и Бэр даст вводную.

Учебную трюмную тревогу для носового участка сыграли вскоре после утреннего чая, когда корабль шёл эскадренным ходом, а палубная команда только разобрала швабры и песок.

Едва горнист у рубки пропел сигнал, а вниз по переговорной трубе и с посыльными пошло короткое: «Пробоина в носу ниже жилой палубы, задраить переборки, вывести людей из нижних отделений», — я сошёл на батарейную палубу к головке носового трапа. Через открытый в корму орудийный полупорт задувало солёную водяную пыль с гребней: верхние железные ступени и медная оковка комингса были мокрыми и скользкими от брызг.

Лейтенант Ведель уже стоял у самого люка, расставив ноги против качки так аккуратно, чтобы не коснуться белым кителем промасленной тали у переборки. Серебряный аксельбант негромко позванивал у него на груди при каждом размахе корабля; в правом глазу неподвижно сидел монокль на чёрном шнурке, а на раскрытой левой ладони лежали массивные карманные часы с секундной стрелкой. Сафьяновую записную книжку с заложенным меж страниц карандашом он зажал под локтем.

— Доброе утро, Михаил Ильич, — произнёс он отрывисто, не поднимая головы от циферблата. — Время пошло с последнего звука горна. Владимир Иосифович дозволил мне присутствовать у выхода партии. На Носси-Бе мне возражали, что в гавани люди не спешат; посмотрим, сколько времени отнимет ваш сбор от утренних работ на океанском ходу.

— Смотрите, Эдуард Карлович, — ответил я, становясь у поручня мокрого трапа и глядя в освещённый жёлтым плафоном колодец прохода. — Только под руку мичману с кромки не заглядывайте — ступени в брызгах, сверху свалиться недолго.

Ведель тонко сжал губы и ничего не ответил.

Внизу работа шла без крика, на тех коротких заученных движениях, за которые мы бились всю осень и зиму. Тяжело простучали по настилу каблуки плотника Брыкина с сумкой клиньев за плечом; с глухим причмокиванием сели на место задрайки дальней переборки. У порога жилой палубы вырос посыльный носовой партии и во всю молодую глотку крикнул вдоль коридора:

— Носовой участок — наверх к трапу! Переборки на задрайки, живым из отделений выйти!

Крик его раскатился под низким подволоком, ударился в железные шкафчики и потонул в слитном утреннем гуле идущего корабля. Утром на ходу броненосец гремит всеми костями сразу: воют на полных оборотах вентиляторы, с грохотом пересыпается в расходной тачке уголь за соседней стенкой, ухает в скулу крутая океанская волна. Мне ли было этого не знать: в той жизни, где мне стукнуло пятьдесят семь и за плечами осталась электромеханическая боевая часть на Северном флоте, я десятки раз проверял отсеки на утреннем выходе из Кольского залива — из-за глухой стальной выгородки в такой час не разберёшь ни фамилии, ни самого человеческого голоса.

Снизу, придерживаясь за поручни мокрого трапа, один за другим быстро поднялись на батарейную палубу люди носовой партии в рабочих парусиновых робах. Они выстроились полукругом у переборки, оставив с левого фланга пустое место для замыкающего. Следом легко взбежал до половины трапа Варнавин, обернулся к Брыкину у нижней двери и вскинул голову ко мне, придерживая фуражку на мокром лбу:

— Господин старший офицер! Носовое служебное и подшкиперская осмотрены, клапаны и двери на задрайках, течи нет. Вахтенные и посты носовой партии вышли полностью!

Он остался на ступеньке у своих людей, не отдавая команды класть крышку люка и ожидая моей второй половины проверки. Ведель тут же приподнял часы к самому моноклю.

— Уложились в срок, — отчеканил он с сухой немецкой точностью и потянулся за карандашом в сафьяновой книжке. — Посты наверху. Приказывайте класть крышку люка и разводить людей по работам, Михаил Ильич, иначе вы задерживаете утреннюю приборку батареи.

На левом фланге строя, между крайним трюмным и орудийным талем, пустовало место в конце шеренги. Я не посмотрел на часы Веделя — смотрел сверху на подтянутое, насторожённое лицо мичмана.

— Посты принял, мичман, — сказал я негромко. — А Ипатов с вашими выходил?

Варнавин быстро оглянул шеренгу от правого края до посыльного у комингса и чётко ответил, как было условлено с вечера:

— Никак нет, Михаил Ильич! С постами не поднимался, посыльный окликал от двери прохода. Партию держу здесь.

— Какой ещё Ипатов? — резко повернул голову Ведель, и монокль его блеснул под лампой. — Машинист подвахтенной смены? Значит, при сданном рапорте постов у вас внизу за переборкой ещё спит человек из чужой команды? Контрольное время на сбор только что истекло, Михаил Ильич! Я отмечаю просрочку закрытия и буду требовать разбора этого размещения у командира корабля!

— Отмечайте, Эдуард Карлович, — спокойно ответил я и положил ладонь на холодный поручень. — Варнавин, стоять у своих людей. Люк и нижнюю дверь без меня не трогать.

Я ступил в колодец трапа и пошёл по мокрым от океанских брызг ступеням, приберегая правую ногу и перехватывая поручни руками. Спрыгнув на настил у проходной двери жилой палубы, я шагнул в коридор и крикнул прямо в сторону стального короба:

— Ипатов!

В ответ глухо ухнула в левую скулу волна да ровно прогудел в трубе вентилятор. Из-за выступа не донеслось ни шороха.

Я свернул за клёпаный угол переборки в полутёмную нишу. Белая парусиновая койка мерно ходила из стороны в сторону под самым бимсом. Ипатов спал на правом боку, натянув суконное одеяло до самого уха от вентиляционного сквозняка, — тем тяжёлым, каменным сном вымотанного машиниста, которого после ночной смены у горячих золотников не поднимешь ни горном за двумя переборками, ни окликом из чужого коридора. Сложенная с вечера форменка так и лежала нетронутой стопкой на рундуке.

Я взялся рукой за край койки, останавливая её качание, и крепко сжал его плечо сквозь одеяло.

— Ипатов. Подъём. Тревога по носу.

Он не вскрикнул и не заметался спросонья — только разом открыл глаза, секунду смотрел в моё лицо в жёлтом полусвете, соображая, почему над ним стоит старший офицер, и тут же перекинул босые ноги через бортик койки прямо на железо.

— Виноват, ваше высокоблагородие! — сипло со сна выговорил он, единым махом схватывая с рундука сложенные форменку, парусиновые брюки и башмаки. — Никак не слыхать было за коробом… Сейчас, мигом!

— Одевайся на ходу, башмаки в руки — и за мной к верхнему люку. Шагом марш.

Натянув в два рывка парусиновые брюки, он нырнул головой в ворот рабочей рубахи уже на ходу, сунул башмаки под левую мышку и крупным шагом двинулся впереди меня к трапу, на бегу одёргивая полотняный ворот. По мокрым железным ступеням он взлетел босиком не хуже марсового и вырос над комингсом батарейной палубы в ту самую секунду, когда Ведель нажал пуговку секундомера и раскрыл рот, чтобы объявить учение сорванным.

Заспанный, со смятым от парусинового шва красным рубцом на щеке, с башмаками, зажатыми под локтем, Ипатов ступил на пустое место у левого фланга партии — рядом с начищенным носком флаг-офицера — и звонко выговорил, глядя на мичмана:

— Машинист первой статьи Ипатов из носового жилого прохода вышел, ваше благородие! За выступом пусто!

Люди в строю молча потеснились, равняя плечо по его локтю. Я поднялся на последнюю ступеньку следом за ним и встал у комингса, вытирая мокрую от поручня ладонь платком.

Варнавин выпрямился и чётко повернулся ко мне:

— Господин старший офицер! Машиниста Ипатова принял. Посты и спальные места носового участка пусты — вышли все!

— Принято, мичман, — сказал я. — Теперь закрывай участок. Людям — отбой учения и разойтись по работам.

Ведель с сухим щелчком захлопнул крышку часов, аккуратно вписал итоговое время задержки в сафьяновую книжку и вынул монокль из глаза, протирая стёклышко батистовым платком. Губы его сложились в узкую черту.

— Значительное опоздание, Михаил Ильич, — сухо произнёс он. — Люк стоял открытым лишнее время, старший офицер броненосца лично разыскивал по углам босого нижнего чина, а человек с ночной машинной вахты стоит перед вами невыспавшимся задолго до заступления к механизмам. Я иду с докладом к командиру корабля и прошу вас подняться со мной.

Он повернулся на каблуках и пошёл к носовому мостику. Ипатов всё ещё стоял у люка на холодном мокром железе, переминаясь босыми пальцами и торопливо нагибаясь, чтобы обуться, прежде чем идти догуливать урезанный остаток утра на шумной палубе.

— Обувайся и жди у машинного кожуха, Ипатов, — сказал я ему негромко. — К работе пока не становись. А ты, Варнавин, сдай приборку боцманмату и поднимись к рубке за мной.

У трапа на ходовой мостик уже вошла в берега обычная океанская служба. Матросы с закатанными до колен штанами разгоняли швабрами солёную воду по тиковому настилу шкафута; из камбузной трубы несло наваристым капустным духом к обеду; слева по траверзу, тяжело валяясь на синей с белыми барашками зыби и пуская в низкие облака чёрные космы дыма, шли транспорты с углём, а впереди в солнечном мареве ровно держал строй головной отряд.

Капитан первого ранга Бэр сошёл с верхнего мостика к дверям своей походной рубки на средней площадке. Фуражку он снял, подставив свежему морскому ветру высокий лысеющий лоб; тёмные с проседью усы с круто подвёрнутыми кверху концами и короткая бородка клином на подбородке делали его лицо строгим и замкнутым, как всегда по утрам после бессонной ночи на переходе.

Ведель уже стоял перед ним, держа в руке сложенный вдвое плотный лист писчей бумаги, исписанный мелким прямым почерком, и раскрытую сафьяновую книжку. Варнавин остановился у нижней площадки трапа, не смея подниматься без вызова, но слыша каждое слово.

— Господин капитан, — отчётливо докладывал Ведель, подавая командиру бумагу, — по поручению штаба младшего флагмана имею честь представить вам копию моего особого мнения по февральскому дознанию купно с сегодняшней выпиской по часам. Первая же проверка на океанском ходу подтвердила опасения штаба: закрытие носового участка вышло за допустимый срок. Причина задержки — произвольное размещение нижних чинов машинной команды в жилых закутках и смешение обязанностей. Самостоятельное расписание трюмных партий, введённое старшим офицером, расстраивает отдых смен и задерживает задраивание водонепроницаемых переборок. Полагаю необходимым расписание старшего офицера отменить, вернуться к прежнему штатному расписанию по боевой тревоге, а всякие частные учения впредь назначать не иначе как с предварительного согласия штаба отряда.

Бэр молча принял лист. Отведя бумагу чуть дальше на вытянутой руке, он прочитал её от первой строки до подписи с каменным лицом и шагнул в раскрытую дверь походной рубки. На узком красного дерева столе под медным зажимом уже лежала стопка текущих судовых рапортов — там же, в нижней папке, с осени хранились и старые рапорты Ахтырцева, которых никто на «Ослябе» не уничтожал и в стол не прятал. Бэр положил лист Веделя поверх рапортов, прижал зажимом и вышел обратно на площадку, повернувшись ко мне.

— В бумаге просрочка, Михаил Ильич, — заметил он. — Посты сдали вовремя. Кого выводили после постов? И кто примет спящих завтра, когда к утру поменяются обе смены — вахтенная с машинной?

— Выводил машиниста Ипатова из закутка за стальным коробом, Владимир Иосифович, — спокойно ответил я, глядя командиру в глаза. — Он лёг там после ночной вахты с дозволения дежурного, которое я с вечера оставил в силе: за выступом на ходу посыльного от двери не слышно, поэтому проверку спальных мест на сегодняшнее утро я брал на себя.

Ведель чуть подался вперёд, вскинув подбородок:

— Вот именно поэтому, господин капитан, нижний чин обязан спать строго на штатном крюке своей роты, а не выбирать себе глухие углы с попустительства старшего офицера! Отмените эту вольницу с трюмными партиями — и старшему офицеру не придётся самому ходить по закоулкам!

— Нам идти через Индийский океан четыре недели без захода в порт, Эдуард Карлович, — повернулся я к нему, говоря тише прежнего. — Если я стану ради красивой строки в вашей книжке сгонять машинистов с тихого места под ноги рассыльным, через неделю Чекмарёв получит у реверсов людей, которые засыпают стоя с маслёнкой в руках. А на завтра, Владимир Иосифович, я прошу узаконить для обеих смен то, что мы сегодня проверили на одной: мичман Варнавин и начальники других участков после докладов с постов не закрывают переборок, пока не получат второй ответ — от специально назначенного в каждой смене обходчика партии, который ногами дошёл до каждой подвешенной койки подвахтенных в отсеке и назвал вышедшего по фамилии. Обходчиков для обеих смен я сегодня же распишу с Варнавиным, Ордынцевым и Саблиным. А поднятых нынешней тревогой людей ночной вахты, и Ипатова с ними, прошу вашей властью сейчас же отпустить досыпать до их настоящей вахты.

Ведель сухо усмехнулся одними уголками тонких губ:

— То есть вместо сокращения времени вы распространяете двойной сбор на обе смены, Михаил Ильич, да ещё и среди бела дня возвращаете нижних чинов в койки после подъёма флага? Что я должен доложить адмиралу о боевой готовности флагманского корабля?

— Доложите его превосходительству правду, Эдуард Карлович: на «Ослябе» живых людей за переборками не запирают, — ответил я. — А дойти до дальнего крюка назначенному обходчику — полминуты дела, когда он идёт туда сразу по горну.

Бэр секунду помолчал, переводя тяжёлый взгляд с сафьяновой книжки Веделя на замершего внизу Варнавина, потом обратно на меня.

— Хорошо, — сказал он и чуть возвысил голос, обращаясь к нижней площадке трапа: — Мичман Варнавин!

Варнавин взлетел по ступенькам и вытянулся в струну:

— Я, господин капитан!

— Применять порядок постов и коек с завтрашнего утра на обеих сменах. Поднятых сегодня людей с ночной вахты отпустить досыпать немедленно, до их заступления к местам. Исполнять.

— Так точно, господин капитан! Разрешите идти? — Варнавин придержал пальцем козырёк фуражки и едва удержался от взгляда в сторону флаг-офицера.

— Ступайте. Ваша бумага, Эдуард Карлович, остаётся при рапортах корабля. Адмиралу о ходе учения и новом порядке я доложу в утреннем рапорте сам.

Бэр кивнул нам обоим и ушёл в походную рубку к карте. Варнавин почти бегом спустился по трапу на шкафут — у машинного кожуха его уже дожидался с башмаками в руках Ипатов, и вскоре я увидел сверху, как машинист сунул башмаки под мышку и крупным шагом свернул обратно к люку жилой палубы досыпать до вахты.

Мы с Веделем спускались с мостиковой площадки рядом. На средней ступеньке флаг-офицер придержал шаг, поправил на груди серебряный аксельбант и снова вставил монокль под бровь. Против прямого приказа командира корабля во внутреннем распорядке он не шёл напролом.

— Бумага при рапортах не прокиснет, Михаил Ильич, — негромко и чётко проговорил он, глядя на дымящие слева транспорты. — Вчера на «Суворове» уже считали суточный расход: через несколько дней эскадра ляжет в дрейф и начнёт первую океанскую погрузку угля с транспортов баркасами, прямо на этой зыби. Его превосходительство поручил мне лично вести учёт часов и мешков по отряду. Вот у борта с баркасами мы и проверим, как ваши свободные проходы и сбережённый сон помогают скорости приёмки, когда каждый лишний час в дрейфе держит всю эскадру. Честь имею.

Он коснулся пальцами козырька и зашагал по шкафуту в корму, к адмиральскому помещению.

Я остался у нижней ступени трапа, щурясь от яркого океанского солнца на воде. Время до первых угольных баркасов пошло — и после полудня мне предстояло идти с доктором к лазарету, у дверей которого с осени ждал обещанного дела боцманмат Сысоев: к морской погрузке надо было решить набело, какую работу сможет нести при баркасах человек с изувеченной левой кистью, которой не возьмёшь ни шлюпочный конец, ни ручку угольных носилок.

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Порт-Артур. Ослябя 2» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.