Оружейник Петра Великого
- Автор
- Лев Старов
- Серия
- «Оружейник Петра»
О книге
Ствол, что мне довелось увидеть тут первым, лопнул, когда его пробовали делом.
Мастера лишь рукой махнули. Разное бывает.
Я взял обломок и увидел: в этом деле напрашивается совсем иной подход. Иной до крайности.
На дворе стоял 1707 год. Тула стучала молотами, Пётр требовал ружей, а оружейная слобода была под пятой того, кто делил: какому мастеру железо, какому заказ, какому — кабала.
Я гол как сокол, и имя моё никому не знакомо. Зато есть чужая мастерская на краю пропасти, люди, у которых не осталось иного пути, и знания, для которых в этом веке цены ещё и не выдумали.
Я собираюсь сделать ружьё, которое перестанет подводить стрелка. Потом заставлю тех, кто сжимает слободу в горсти, дать мне дорогу.
Одно плохо: отличное ружьё слишком заметно выдаёт своего мастера.
И стоит молве выйти за границы Тулы, торг будет уже не со старостой.
Начало книги
Глава 1
Проснулся я от холода. Холод шёл снизу, из песка.
Песок был мокрый, крупный, речной, с белой крошкой ракушки. Правая щека лежала на нём, левая рука по запястье ушла в воду. Я сел. Вода была мутная, быстрая, высокая — полая, весенняя, она шла по ивняку, и ивы стояли в ней по колено. На кольях у берега сохли сети. Над водой пластом лежал дым, и пахло берёзовым углём.
Потом ударил молот.
Выше по берегу, за ивами, кто-то бил ручником по поковке: тонко, часто, с оттяжкой. Ему ответила кувалда — глухо, тяжело, по крице. Потом второй ручник, третий. Через минуту их звенело два десятка, вразнобой, как дятлы в сыром лесу. Слободу я услышал раньше, чем увидел. Так звенит только кузнечный ряд, когда мастера встают разом.
Я ощупал карманы стёганейки. Пусто. В штанах — пусто. Чирки на ногах, мокрые до голенища. Последнее, что я помнил, — гараж, лампа над верстаком и разобранный кремнёвый замок: я снимал с него боевую пружину, щёлкнул спуском, и дальше был песок.
Над берегом стояло чистое небо, в нём кружили галки. По дальней дороге ползла телега, и скрип её колеса был здесь самым громким звуком после молотов. Молоты, дым, галки, телега.
Я встал и пошёл вверх, к звону.
За ивами на меня выскочили четверо мальчишек с удочками и ведром. Старший, лет двенадцати, конопатый, с глазами, как у сыча, круглыми и жёлтыми, увидел мою стёганку — и заорал на весь берег:
— Беглый! Вяжи, робя, полтина в реке сидит! Сенька, с той стороны заходи!
Трое разом кинули на меня мокрую сеть. Ячея легла на плечи холодной тяжестью, пахнуло тиной. Мальчишки вцепились в концы.
Я придержал мокрую ячею у горла. Самый маленький тянул свой конец так усердно, что едва не падал.
— Кадык не передави, щукарь. Задушишь — мёртвого за полтину не продашь. День какой на дворе?
— Христос воскресе, беглый! Вторник Светлой.
Конопатый ждал ответа, а я смотрел на него. Ни машинного гула за рекой, ни провода над улицей. На мальчишке рубаха из грубого полотна, и узел на вороте стянут суровой ниткой.
— Воистину. А год?
— Лето тыща семьсот седьмое, по-государеву. — Он покосился на товарищей. — Ты откуда такой, что года не знаешь?
— С дороги. Голова тяжёлая.
— Тогда не дёргайся. Мы доведём. Сенька, слабину-то не давай!
Тыща семьсот седьмое.
«Это же год из табличек в заводском музее. Карл стоит в Саксонии. До Полтавы два лета с лишком. Завода, где я с шестнадцати лет у ствольного станка стоял, ещё нет — его заложат в двенадцатом, указом.» Река, судя по излучине, была Упа, и Тула здесь — слобода, кузни и то, что умеют руки.
— Веди, конвой, — сказал я. — Только через кузнечный ряд, не задами. Погляжу, чем тут железо мнут.
Я перехватил сеть на груди, запахнул её на себе, как плащ, так что ячея легла складками до колен, и пошёл первым. Мальчишки топали сзади и держали концы. Через двадцать шагов они уже бежали рядом и сами показывали дорогу.
— Тебя-то как зовут, добытчик? — спросил я, пока конопатый сам обходил лужу, а меня через неё провёл.
— Егорка Сыч. А ты ноги не волочи. Нам ещё через мост.
— Дорого меня оценил. Полтину правда дадут?
— За беглого дадут. Всякий мальчишка в Заречье знает. Я третью весну ловлю.
— Богат, должно быть.
— Ты первый, — признался он и потянул сеть крепче. — Потому и не пущу. Мелкого вон в воду лезть заставили, чтоб тебя обойти. У него портки насквозь.
Мелкий сопел рядом, придерживая мокрую рубаху. Я укоротил шаг: добыча добычей, а портки у него, похоже, были одни.
По берегу стояли кузни на сваях, низкие срубы с чёрными дверями. На дверях — клейма: подкова, молоток, крест в круге. У одной на козлах сохли стволы, мокрые, бурые, и пахло от них серой и дёгтем. Я смотрел на всё сразу и шёл медленно, будто сеть тяжела. Сеть и правда была тяжела.
В проулке между плетнями навстречу вывернула телега, гружённая стволами под рогожей. Правил мужик с плечами шире кузнечных ворот, — чёрная щетина до глаз, толстые пальцы. С ним двое помоложе, на задке. Мужик увидел сеть, увидел меня в ней и соскочил.
— А ну брысь, щенки! Сеть бросили и убрались. Моя добыча, моя и полтина.
— Мы его на берегу поймали! — Егорка намотал конец сети на кулак. — Сенька весь промок!
Мужик шагнул к нему, и Егорка оказался у меня за спиной. Сеть потянула мне плечи назад.
— Отдай верёвку, — сказал я мальчишке. — Меня сейчас надвое поделят, обеим половинам полтины не дадут.
Мужик взял меня за ворот сквозь сеть.
Я поднял руку и взял его большой палец. Так держат клещи на горячем: крепко, с поворотом. Я снял его руку со своего ворота — медленно, без рывка, чтобы он почувствовал, куда гнётся сустав. На его пальцах были свежие ожоги, красные, с пузырём. Рогожу с телеги сдуло ветром на край. Под ней лежали стволы, и у каждого на казне вдоль шва шла тёмная полоса окалины — прямой шов, внахлёст. У двух окалина чернела пузырём.
— Ты чей, а? — сказал мужик.
— Калужский я. Погорелец. К оружейникам шёл. А палец побереги, кузнец. Он у тебя и так пожжён.
Он растёр палец, глядя на мальчишек. Мальчишки смотрели на него.
— Лапоть калужский. — Он полез на телегу. — Попадёшься мне в Заречье — лапти сносишь. Н-но!
Телега ушла. Двое помоложе оглядывались на меня до самого поворота.
— Фрол Клещ, — сказал Егорка шёпотом. — Первый ствольщик у Кондрата Лукича. За полушку зубы вынет. Его стволы нынче на приёмку везут.
Я запомнил оба имени и чёрный пузырь окалины.
У следующего плетня за стеной работал молот. Ручник бил — потом пауза — потом кувалда, с опозданием на полудар. Звон тусклый, плоский. Так бьют, когда поковка остывает под молотом и её портят.
Я остановился.
— К воеводе! — Егорка повис у меня на рукаве. — Полтина уплывает!
— К полудню сам себя приведу. А полтину получишь с мастера, если я ему поковку спасу.
— Ты за него обещаешь? — Егорка привстал на носки, заглядывая во двор. — Это Шаталов. Он задаром и гвоздя не даст.
— Тогда сторожи. Если руки у меня пустые, опять сеть накинешь.
— А через задний двор уйдёшь?
Я указал на реку за кузней. Егорка посмотрел на мутную воду, на мои мокрые чирки и ослабил хватку. Воевода был далеко. Мастер был здесь.
— На плетень, — сказал он своим. — Сторожим. Калужский наш.
Мальчишки полезли на плетень и уселись рядком, как воробьи. Егорка — выше всех, на столб. Сеть я снял и отдал им. Они держали её втроём и смотрели мне в спину.
Кузня стояла у самой воды: низкий сруб, горн под колпаком, кожаный мех на коромысле, наковальня с рогом. У стены на гвоздях висели пружины, на полке лежали замочные доски. За дощатой стенкой в углу переступала лошадь.
У наковальни работал старик — лет шестидесяти, в прожжённом фартуке, борода седая, в подпалинах, в руке ручник. Молотобоец против него был тощий, серый, с опухшими глазами: пасхальная неделя, третий день гуляют. Кувалда у него ходила на полудар позже ручника. Замочная доска на наковальне темнела от краёв к середине.
— Гаврила, мать твою! — заревел старик. — В горн! Остыло!
Доску сунули в горн. Тощий налёг на мех.
Я подошёл к наковальне. Тощий заметил меня и сразу встал между мной и кувалдой, прислонил её к бедру.
— Моё место. Отойди, пока цел.
Я кивнул и остался стоять.
Второй нагрев — он бил мимо. Третий — у него опустились руки, и кувалда пошла вбок, к рогу. Я поймал рукоять на лету, перехватил и ударил по поковке, сразу вслед за стариковским ручником.
— Раз-и. Раз-и.
Старик бил, я отвечал. Звон пошёл высокий, ровный, в одну ноту. Доска сварилась на третьем ударе — чисто, без трещины, я слышал, как она взялась. Старик довёл поковку до конца, ни разу на меня не взглянув, бросил её в песок остывать и только тогда повернул голову. Посмотрел на мои руки — на жёлтую молодую мозоль на левой ладони, от цевья. Потом на лицо, на шрам через бровь.
— До заката. За хлеб. Сам к наковальне полез — теперь не вздумай на полдороге руки прятать.
— Хлеб сейчас найдётся? Я с утра пустой.
Старик кивнул на узкую полку у двери. Там под тряпицей лежал ломоть.
— Половину бери. Вторую Гавриле оставь. И мокрое скинь у горна, пока паром спину не обожгло.
Я положил кувалду на колоду, разделил хлеб и одну половину придвинул тощему. Хлеб был кислый, ржаной, с золой в корке — и таким горячим он был, что я на минуту забыл про сеть, про полтину, про двенадцатый год. Просто стоял и жевал, и было хорошо.
Гаврила смотрел на мою руку.
— Кувалду забрал, теперь ещё и в рот мне заглядываешь? Сам-то откуда взялся, приблуда?
— Хозяин велел. Хочешь — бери целый, я пока мех покачаю.
Он схватил свой кусок и ушёл к меху. Губы у него были белые.
— Подавись кувалдой. К вечеру без рук свалишься.
За стенкой, пока мы били, лошадь переступала копытами в тот же счёт — раз-и, раз-и. Старик сказал, не оборачиваясь:
— Кобыла и та тебя слушает. Гаврилу пять лет не слушала.
Гаврила у меха это слышал. Я видел его затылок.
Дверь со двора открылась, и вошла девка с ковшом кваса. Курносая, коса до пояса, веснушки по носу, как брызги окалины. Поставила ковш на свободный край верстака и осмотрела мою стёганку, мои мокрые чирки — снизу вверх, не торопясь, как осматривают лошадь, которую привели на двор без хозяина.
— Калужское чудо? — Егорка с плетня уже прокричал ей моё прозвище на всю улицу, и она повторила его с усмешкой. — Егорка орёт, будто лося за рога приволок. А лось, сказывают, сам сеть на плечи накинул и прошёл по слободе, точно боярин в соболях. Брешет сопляк или ты и впрямь сам попался?
— Чистая правда. Третью весну пустую сеть сушат, добычи никакой. Надо же мальчишкам хоть раз удачу дать. Я и попался из уважения к упорству.
— Из уважения. — Она оглянулась на отца. — Слыхал, тятя? К нам из Калуги вежливые пошли. Пей, вежливый, пока не нагрелся. Квас с хреном: кто не привык, у того слёзы.
— Не отвлекай работника, — буркнул старик, не оборачиваясь. — Ковш поставила — ступай.
— Я не отвлекаю, я поилица, — и не двинулась с места.
Я взял ковш. Квас был холодный и злой, в носу сразу защипало, до глаз. Допил до дна и вернул. Она заглянула внутрь, как заглядывают, не оставил ли гость половину.
— Слёз нет, — с сожалением.
— Я их берегу на другой случай. А квас твой? За такой квас я бы не день у наковальни отстоял, а неделю.
— По мамкиному делаю. Она ругалась, когда до дна не допивали. Говорила: недопил — хозяйку обидел.
— Тогда я тебя не обидел.
— Пока. — Она окинула меня взглядом ещё раз, теперь с головы. — Молот держишь как свой, а портки на тебе чужие. Свои где — в Калуге оставил?
— Портки погорели. Руки целые. А в нашем деле, хозяюшка, руки дороже: портки ещё наживёшь, а руки заново не наживёшь.
— Руки целы, пока их не отдавили. А портки на торгу у человека на лбу написаны: глянул — и сразу видно, кто ты и с чьего двора. Ты, добрый человек, на торг не ходи. Засмеют.
— Уже смеялись. Мальчишки смеялись, Фрол твой смеялся.
— Фрол не мой. — Она дёрнула плечом. — И смеётся он недолго. Ты ему палец прищемил, я видала: ехал мимо, ругался, пальцем тряс. Так что ты, калужский, теперь с Фролом повенчан: он тебя до гроба не забудет.
— Ожог у него свой, я не добавлял. Только руку со своего воротника снял.
— А он теперь скажет, что пощадил. При бабах станет рассказывать — спрошу, отчего же дул на палец. Тятька! — Она обернулась. — Твой новый работник Фрола ещё до кузни обидел.
— Слыхал. Ступай. Ковш у тебя в руках, а дело на дворе.
Она засмеялась — не мне, мимо меня, в дверь — и ушла.
— Васёна, — сказал старик. — Дочь. Язык у неё материн, а от материного хоть уши затыкай.
До полудня я отбил ещё четыре поковки. Старик проверял каждую звоном: подвешивал на пальце, стукал ручником и слушал. На третьей Гаврила подставил под его локоть ящик.
— Ерофей Кузьмич, и эти Лукичу? Обещал же к концу недели.
— К концу недели он за своё железо спросит. А замки сегодня понесём. Клади бережно, это тебе не подковы.
— Всё ему да ему, — пробормотал Гаврила.
Старик резко повернулся, и тот принялся укладывать доски. Я помог ему раздвинуть ветошь на дне.
— За железо работой платите?
— Шаталов я. — Он сказал это так, будто я спросил другое. — Ерофей Кузьмич. На торгу мои замки спроси: каждый знает. А что должен Горбылёву — и без тебя помню.
— Я про заказ спросил, Кузьмич. В ящик ещё класть?
— Клади. Только личины друг о друга не потри. Гаврила, закладывай.
— Нынче приёмщик из Пушкарского приказа Фроловы стволы берёт. Замки к ним мои. Понесёшь.
Ящик был тяжёлый, пуда на полтора. Я понёс.
Двор Горбылёва стоял выше по улице: каменный низ, деревянный верх, резное крыльцо. Посреди двора — пробная стенка, дубовый сруб, набитый землёй, с прорезью под ствол. Рядом стол: книга, чернильница, мел, кусок сукна. На козлах лежало тридцать Фроловых стволов, я пересчитал. В воротах стояла слобода — человек семьдесят. Приёмка здесь праздник не хуже Пасхи.
— Приёмщик — Кручина, Савелий Кручина, — сказал по дороге Шаталов. — Глаз у него цепкий, дела не миновать.
За столом сидел седой подьячий с гусиным пером — приёмщик. Его стрелок, пушкарь с обветренным лицом, пробовал стволы со станка: вставлял в раму, сыпал заряд, подносил фитиль сбоку. Пробная стенка стояла без дела: со станка быстрее, а приёмщик торопился к обеду.
Хозяин двора стоял у крыльца. Рыжая борода лопатой, серебряный перстень с печаткой, голос ласковый. Каждому, кто подходил, он говорил «сынок». Это и был Кондрат Лукич Горбылёв.
Фрол стоял у козел.
Первый ствол пушкарь выбрал с края. Зарядил, вставил в раму, поднёс фитиль.
Ствол рвануло по шву. Железо вывернуло лепестками, осколок чиркнул пушкаря по щеке, и тот сел на землю, держась за лицо. Кровь пошла сквозь пальцы. Двор ахнул.
Я поставил ящик и пошёл к станку.
— Не суйся, лапоть. Ящик поставил — и стой. — Фрол встал на дороге.
Я нагнулся, поднял рваный ствол из грязи и провёл пальцем по разрыву. Край шва был гладкий, как обмылок: железо легло на железо и так и лежало, не взявшись. Двое горбылёвских взяли меня под плечи и стали оттирать к воротам.
— Внахлёст варили, на полжара, — сказал я через головы, громко, без крика. — По шву пошло.
Приёмщик поднял руку:
— Пустите.
Меня пустили. Кручина смотрел на меня поверх пера.
— Кто таков? Что ствол вывернуло, я и без тебя вижу. Ты мне прямо скажи: остальное в полки везти можно или за этот товар с меня шкуру спустят?
Фрол рванулся к столу.
— Пушкарь твой пороху пересыпал! Сам от мерки отвернулся, сам теперь кровью мажется. Стволы звонкие, как колокол, мы каждую поковку на слух выверяли!
— Сейчас твои колокола и послушаем. — Кручина повернулся ко мне. — Второй той же партии?
— Той же. Вон у крайнего шов почернел. Дай мел, покажу, где ждать разрыва.
— У всех окалина, — бросил Фрол. — После горна-то.
— Здесь она в шве сидит. Железо вокруг неё сомкнул, а сварить не сварил. Второй порвёт на три пальца от казны.
Я взял у него со стола мел, подошёл к козлам и выбрал ствол с чёрным пузырём окалины — тот, что видел утром на телеге. Провёл на нём жирную черту поперёк шва, на три пальца от казны.
— Вот здесь. Не веришь — держи его сам, Фрол. В руках.
Фрол отдёрнул руки за спину.
— Дураков нет. Со станка стреляй.
— Коли знаешь, сынок, — Горбылёв отозвался ласково, от крыльца, — сам и стреляй. С руки. Покажи слободе.
— Я сказал, что порвёт. Руку за это отдавать незачем. У вас стенку для чего набили?
— Боишься?
— Вашего железа боюсь, да. Пушкарю щеки хватило. — Я повернулся к Кручине. — Людей отвести надо. Здесь пробу делать будете?
Приёмщик спрятал перо в чернильницу.
— За стенку ставь. И вы, любопытные, от козел прочь. Крови сегодня видели.
Я вставил ствол в прорезь пробной стенки, зарядил пушкарской меркой, зашёл за сруб и взял у пушкаря тлеющий фитиль. Пушкарь отдал его мне кровавыми пальцами.
Я поднёс фитиль к затравке.
Ударило. Земля в срубе вздрогнула, с крыши дома слетели голуби. Я вышел из-за стенки. Ствол лежал в прорези, развёрнутый ровно по меловой черте — мел ещё белел на краю разрыва. Я поднял дымящийся лепесток, сдул окалину и положил на стол перед приёмщиком.
— Здесь и разошлось. — Я поставил рядом с железом мел. — Остальное в этой партии тоже смотреть придётся. Одной удачной штукой такой шов не оправдаешь.
Кручина посмотрел на лепесток. Потом взял перо, окунул и провёл по странице длинную черту.
— Партию не беру. Закладывай возок. Порожними поедем.
— Савелий, — Горбылёв сошёл на одну ступень, — два ствола из тридцати. Остальные даже не трогали. Ты добрый товар вместе с дурным...
Кручина прижал лист ладонью.
— Два раза пальнули, оба ствола разорвало. Третий солдат под шведом зарядит — ты ему оторванную щёку смолой прилепишь? Отбирай заново. Ни единого ствола из этой партии я сегодня не возьму.
Двор загудел. Фрол пошёл на меня с кулаком. Двое горбылёвских снова взяли меня за локти, теперь крепко. С плетня надрывался Егорка:
— Он беглый, дяденька! Беглый он!
Я стоял и прикидывал, сколько у меня зубов останется, если идти до ворот через Фрола.
Горбылёв засмеялся.
Он спустился с крыльца, подошёл, потрепал меня по плечу — «сынок» — и повернулся к воротам, где стоял Шаталов с пустыми руками. Спросил громко, на всю слободу:
— Твой молотобоец, Ерофей? Знающий. Пусть к Николе вешнему сделает ствол, какой тройного заряда не порвёт. Сделает — долг тебе прощу. Порвёт — кузня твоя мне отойдёт.
Шаталов стоял красный. Он смотрел на меня, как смотрят на своего коня, который обогнал чужого. Он шагнул вперёд и ударил Горбылёва по рукам, пока я ещё переводил дух.
— По рукам, Кондрат Лукич!
Слобода заорала.
— Железо дашь? — спросил я Горбылёва. — За него заплатим, даром не прошу.
— Железо, сынок, ищи сам. На то ты и мастер. У меня люди заказы делают, свои стволы куют. Не стану я их ради твоей потехи держать.
— Сам заклад предложил, теперь потеха?
— Для слободы потеха. Для тебя работа. Ты ж только что всех нас работать учил. Вот и берись.
Он кивнул своим, и руки с моих локтей убрали. Фрол стоял рядом и дышал мне в ухо. От его дыхания пахло дёгтем и чем-то кислым, и шептал он почти беззвучно, одними губами: «Заречье, лапоть. Заречье».
Шаталов вытряхнул мне в ладонь из кошеля всё, что там было, — два серебряных гривенника. Монеты были тяжёлые, холодные, с покосившегося чекана, и лежали в руке по-настоящему — первые мои деньги в этом веке. Я сжал кулак и почувствовал, как ребро гривенника врезается в ладонь: вот он, вес. За него в этом году можно жить.
— За спасённую поковку, — сказал Шаталов негромко. — Остальное после заката, если к наковальне не разбежишься. А разбежишься — слобода маленькая, найду.
— Не разбегусь. У меня ствол к Николе вешнему пообещан. Тройного заряда.
Старик посмотрел на меня долго. Потом на пустой кошель, потом на двор Горбылёва, где Фрол уже покрикивал на работников, закатывая возок с забракованным железом.
— Худой заклад ты подхватил, калужский. Под руки его взяли, а бьётся в нём моя кузня.
«И его долг, и Фролов пузырь, и то, что Фрол от своего же ствола руки отдёрнул — знал. Дураков нет, говорит. А я, выходит, дурак: полез между ними с одной парой рук.»
— Железо-то у тебя какое есть? — спросил я.
Шаталов помолчал.
— Полтину, что ль, у мальчишек выкупи. Сеть-то верни. А железо... — он кивнул на реку, на мутную весеннюю воду, — поищи и там. У меня в старом омуте, под замоченной осиной, полосы с зимы лежат. Дарьинское, мартовское. Только омут тот не мой — и не Горбылёв.
Он повернулся в кузню. Я разжал кулак: два гривенника блестели в грязно-весеннем свете, и на ребре одного был зуб — кто-то когда-то пробовал его на подлинность. Мальчишки с плетня уже спрыгали и ждали меня у ворот: Егорка стоял впереди, держа в руке сеть, и глаза у него были круглые, жёлтые, сычьи.
— Ну, — сказал он. — Полтина-то моя при мне? А то как бы не вышло, что я беглого упустил да ещё и ствол впридачу потерял.
— Не упустил, — сказал я и пошёл к реке. — До воеводы, вишь, не довёл, зато ствол обещал. Ты лучше скажи, сыч, где тут омут с осиной и чьё оно — место, где не моё и не Горбылёво.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Оружейник Петра Великого» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.