Небесный этюд-3

Карточка книги Завершена
Серия
«Небесный этюд»книга 3 из 3
24глав
≈ 145страниц
385 тыс.знаков
Русскийязык
30.09.2026добавлена
13.11.2026обновлена
2просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Два года позади. Старший лейтенант Соколов — почти капитан, звание Героя Советского Союза уже носит, на борту тридцать две зарубки. Полк встал под дождливым наревским небом, фронт замер на месте. Только он понимает, что будет дальше и насколько долог остаток пути.

Впереди — висленские плацдармы, прорыв, другие машины, незнакомые города и финальное небо войны.

Начало книги

Глава 1

Глава 1

Дождь шёл третьи сутки. Полосу отсыпали ещё в конце октября песком, который брали в карьере за бором. До дождя все держалось нормально, а теперь Заболотный катал по ней гружёную полуторку.

Шофёр гонял туда и обратно, а инженер стоял на краю и считал проходы. После шестого он прошёлся вдоль колеи, приседая через каждые несколько метров, и смотрел не в саму колею, а её край, где земля выдавливалась наружу валиком.

‐ От сорокового метра поплыло. Когда возили песок? Ночью возили. Где брали? Где ближе. Значит, с глиной.

Оставалось ждать конца этих проклятых сырых дней и надеяться, что дальше будет проще. Грязь хуже любого мороза.

Летали мы парами и только по вызову. Утром с поста ВНОС дали одиночного на четырёх тысячах, идёт вдоль реки с севера, похоже, разведчик. Подняли Мезенцева с Нечаевым. Через двадцать минут их вернули: враг ушёл в верхний слой, не доходя до Пултуска, и наводчик потерял его. Мезенцев вылез, стянул шлемофон и минут пять доказывал Нечаеву, что дали бы ему довернуть на пятнадцать градусов сразу после Ружан, они бы вышли на «юнкерс» у излучины и взяли его на встречном. Нечаев выслушал, кивнул и пошёл к машине.

Светать начинало к девяти. Жили по московскому, а солнце над Польшей вставало по-своему, и первую неделю все путались, а к ноябрю никто уже не удивлялся, что в восемь утра над полем темно, как в погребе.

Лапшин стоял у кухни перед календарём. Его Ковригин повесил в первых числах ноября, разграфив от руки, с широкими клетками под отметки. Лапшин продолжал по нему считать дни до Нового года каждое утро.

‐ Пятьдесят четыре, — объявил он в пространство. — Или пятьдесят пять. Смотря считать сегодняшний или нет.

‐ Не считай, — Спиридоныч не обернулся. — Сегодняшний ты уже наполовину съел.

‐ Так он же не кончился.

Лапшин подумал и сегодняшний считать не стал, но клетку карандашом обвёл, чтобы к вечеру не забыть.

Вчера было седьмое ноября, двадцать седьмая годовщина, и Ковригин построил всех у штабной землянки под мелким дождём. Читал он приказ Верховного за номером двести двадцать. Приказ подводил итог году: наступали от Ленинграда до Чёрного моря, десятью ударами, один за другим. Финляндия вышла из войны. Румыния и Болгария повернули оружие. Территория Союза очищена почти целиком, война перенесена за границу, и дальше говорилось, что зверя надо добить в его собственной берлоге.

После построения Лапшин ходил и переспрашивал, был ли в перечне Нарев. Его в перечне не было. Ковригин добавил от себя, что дивизия за год прошла от Кубани сюда, и это было куда понятнее, чем формулировка про десять ударов.

Обед в тот день Спиридоныч делал с утра. Вышли щи с мясом, а к ним противень пирога с капустой и яйцом на ржаном тесте, тонком снизу и толстом по краю, где он защипывал. Капуста была квашеная, немного кисловатая. Яиц он положил совсем немного, они попадались не в каждом куске. Насчет них Спиридоныч обмолвился только, что БАО тут ни при чём, и что он ходил вчера за реку в деревню.

Рыжий в это утро приволок к землянке оружейников кусок телефонной трубки. К его старой куче он её не положил, а устроил отдельно, шагах в двух, обошёл кругом, лёг и стал смотреть. Клава пообещала, что если он приволочёт ещё и аппарат, она про это доложит, и не Бате, а прямо начальнику связи, пусть тот сам и разбирается, как так у него хозяйство убывает.

В одиннадцать из дивизии пришла машина. Батя собрал нас у штабной землянки. Держал он три бумаги и читал не спеша. Первая была про бензин. Разжигать им печи, подогреватели и костры запрещается категорически, освещаться самодельными коптилками на бензине тоже запрещается, и дальше шёл случай в соседней части: старшина полез разжигать с утра, а печь с вечера не остыла, и под золой ещё остались угли. Пары бензина вспыхнули, обожгли ему лицо и руки. Ведро тоже загорелось, тот его отбросил, в итоге вещевое имущество пострадало и два человека с ожогами. Старшину отдали под суд военного трибунала.

Слушали молча. Керосин нам привозили, только он доходил до землянок в последнюю очередь и кончался первым, а бензин был тут же на стоянке, и на промывку его списывали не считая. Коптилки в третьей эскадрилье горели на нём с самой Кубани, и Батя, читая, на третью эскадрилью не смотрел.

‐ Услышали? — Батя обвёл нас взглядом, от которого хотелось проверить, всё ли у тебя застёгнуто. — Пахомыч, ты услышал?

‐ Я не глухой.

‐ Ты повернись ко мне тем ухом, которым не глухой, и услышь ещё раз.

Вторая бумага была приказом по дивизии, которым объявлялся приказ по воздушной армии. Батя прочитал шапку, номер, дату, потом список, и там, между двумя незнакомыми фамилиями, стояла моя.

Он дочитал список до конца и опустил лист, не сворачивая.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Приказ от двадцать восьмого октября. Капитан ты с сегодняшнего. — Он посмотрел мне в глаза. — Выслуга у тебя вышла в октябре, бумага шла одиннадцать дней. Так что не думай, что подарили.

Он свернул второй лист, убрал его в планшет и взял третий про порядок сдачи стреляных гильз. Косых сзади повторил «с сегодняшнего», и на этом всё кончилось.

Ковригин подошёл потом, сунул мне ведомость и ткнул пальцем в две строчки.

‐ Вот тут. И вот тут. ‐ Поздравляю, товарищ капитан. Звёздочка есть?

‐ Найдётся.

‐ У Кондрата найдётся. У него их банка. Аттестат я всё равно оформлю, но ждать будешь до Нового года.

Он вытащил карандаш и записал что-то себе на манжету.

К кухне я пришёл во втором часу последним, когда очередь уже разошлась. Праздничного угощения со вчерашнего не осталось, был обычный суп с перловкой и салом. Спиридоныч забрал у меня котелок.

‐ Ешь. За звёздочку сверху нормы не полагается, бери, что есть.

‐ Так ты уже наливаешь больше, чем надо.

‐ Да все равно же со дна выскребать.

Пётр подошёл сзади и хлопнул меня по плечу и немного подержал.

‐ Ну наконец-то! Батя ж ещё в июле при мне говорил, что по штату тут капитан положен. А ты с тех пор четыре месяца ходил недоделанный.

‐ Три звёздочки — это недоделанный? — с притворным гневом воскликнул я.

‐ Для комэска — недоделанный. — Он сел рядом. — Теперь на тебя и голос повысить нельзя без последствий.

‐ Как будто тебя это остановит…

‐ Тоже верно. — Он помолчал и добавил уже тише: — Я, честно сказать, думал, забыли про тебя там наверху. Бумаги эти ходят-ходят…

Аркаша выяснял, положено ли капитану что-нибудь, кроме четвёртой звёздочки, и Гаврилов ответил, что надо расписаться в двух местах да и все. Артём радовался больше меня — помчал к Кондрату сказать, что звездочку еще надо. Потом вернулся и стал считать, кому в эскадрилье что светит дальше и через сколько. Досчитался до того, что к весне у нас тут будет три капитана и он сам среди них. Ему сказали, что до капитана ему две ступени и года три, если не убьют и если он до тех пор перестанет садиться с недомазом.

Списки по машинам я писал после обеда, на снарядном ящике, подложив планшет. Опарин пришёл со своими и сел рядом, потому что у него в землянке было темнее.

Писал он быстрее меня, а закончив, полез смотреть в мой лист.

‐ Ты Федотова куда?

‐ Федотов на земле.

‐ Он у тебя на земле третью неделю. Посади его хоть в кузов к оружейникам, он там при деле будет.

‐ Он сел с третьего захода.

‐ Так это когда было.

Федотова я вписал во вторую полуторку, и Опарин успокоился. Он капитан с зимы, старше меня на четыре года и спорит не до конца, просто ему важно высказать свои доводы. Юдин принёс свой список последним и держал его, пока Ковригин не забрал.

Погоны Кондрат взял в работу назавтра днём, разместился на ящике у капонира, чтобы свет падал удобно. Разложил жестянку из-под ружейной смазки, вытряхнул из неё звёздочки и стал перебирать.

‐ Эта не пойдёт. Лучи разной длины.

‐ Да кто их мерить будет.

‐ Три уже стоят. Четвёртая пойдёт над третьей выше. Если она другая, так это первым же Ковригин и заметит.

Подходящую нашёл с четвёртого захода, подложил под сукно жестяную пластинку, чтобы прокол шёл ровно, и посадил.

Второй пакет привезли в тот же день после обеда, и он был толще первого. Полк снимался с места. Не на запад, куда все смотрели с сентября, а на юго-запад за двести с лишним километров на висленские плацдармы.

Мезенцев вытащил карту раньше, чем Батя договорил, и стал мерить пальцами. Через полминуты у него вышло двести сорок, у Аркаши двести десять. Батя дал им на расчеты секунды три и продолжил.

‐ Передовая команда уходит завтра. Наземный эшелон одиннадцатого. Заболотный, ты старший. Соколов, Опарин, Юдин, списки по машинам поимённо, и не приписывайте мне лишних мотористов, я их в лицо помню. Перелёт по готовности площадки. Всё.

Я стоял с краю и считал. Поле, к которому я привык за два месяца, бор, полоса с песком из ближнего карьера, наревские плацдармы за ними — всё это уходило соседям. А наш путь южнее, на Магнушев и на Пулавы.

Значит, Восточной Пруссии у нас не будет. Ни лесов с озёрами, ни штурма Кенигсберга. Я знал, куда ведёт дорога с магнушевского плацдарма. На карте от него до Берлина было сантиметров двадцать, и я на эти двадцать сантиметров смотрел, пока Мезенцев спорил про двести десять или двести сорок.

Для всех остальных мы просто уходили южнее на другой участок, каких за войну было десять. Полку знать замысел не полагалось, полк и не спрашивал. Кузьмин заметил, что южнее, значит, теплее. Пётр сказал, что двести километров — это всё равно двести километров и что горючее Заболотный посчитает раньше, чем нам дадут задачу.

Погрузка началась затемно. Инженер поднял всех в пять, и первый час ушёл на то, чтобы выяснить, что в темноте грузить нельзя.

Машин под полковое имущество дали четыре: три полуторки и трофейный «опель» с высокими бортами, который в БАО берегли и отдали со скрипом. Стояли они в ряд у капониров задами к землянкам, и Заболотный расписал каждую заранее: первая под мастерские, вторая под инструмент и запчасти, третья под имущество эскадрилий, «опель» под оружейное. Кухню Спиридоныч цеплял прицепом за третью, а бидоны, мешки и ящик с солью грузил в неё же, к заднему борту, чтобы всё своё держать в одном месте.

Скотину пустили последней машиной. Её выпросили в БАО на один конец, и в неё завели корову и меринка, разгородив кузов жердями поперёк.

Ковригин стоял у борта и вёл ведомость. Вписывал он и то, что грузим, и то, что оставляем, отдельным столбцом с причинами.

‐ Печь железная, одна. Куда?

‐ Оставляем. — Заболотный даже не обернулся. — Она вросла.

‐ Причина?

‐ Причина: вросла.

‐ Пиши: оставлена на месте по невозможности погрузки. — Батя прошёл мимо, не останавливаясь.

Ковригин записал именно так, шевеля губами.

Пахомыч приволок наковальню на брезенте, задом, упираясь каблуками в грязь, и остановился в пятнадцати шагах от второй машины. Заболотный увидел его от кабины и пошёл наперерез.

‐ Не сюда.

‐ Сюда.

‐ У меня во вторую машину инструмент идёт и запчасти, а сверху чехлы. — Заболотный показал рукой, как они лягут. — Куда я ее суну? Вниз положу — так у неё рог и рёбра, ящики на ней не улягутся ровно, будут стоять на трёх точках. К вечеру я тебе не запчасти привезу, а дрова.

‐ Так привяжи как следует.

‐ К чему? К борту? Она у меня борт и вырвет.

Кончилось тем, что наковальня поехала в первой под самым бортом. Заболотный ушёл, ничего не сказав, зато потом дважды возвращался и смотрел, как она стоит. Грузили вчетвером. Пахомыч говорил, кому где взяться, а когда она встала, обошёл машину и потрогал борт снаружи, не выгнуло ли.

Заболотный между тем менял порядок укладки всё утро. Подходил, смотрел, что уже лежит, и велел снять и уложить иначе. Третьей переменил дважды, потом вернул как было и объяснил, что теперь это уже другое решение, хотя выглядит так же.

‐ Навалом ленты не повезём. — Клава стояла у ящиков в шинели без ремня. — Их трясти нельзя, звенья ведёт. Что погнётся сильно, я увижу и переберу. А что поведёт чуть-чуть, могу и не заметить, и оно у вас станет колом в приёмнике на первой же очереди.

‐ И куда я их дену? — Заболотный подошёл от третьей машины. — У меня дно занято.

‐ Освободишь. Ящики на дно в один ряд и сверху не класть ничего. Ни чехлов, ни мешков.

Нюра грузила парашюты сама и никого к ним не подпустила. Постелила брезент, уложила ранцы в один слой, обошла машину, посмотрела с другой стороны и переложила заново. Лукин полдня носил гармонь и не мог её пристроить. В кузов с ящиками не отдал, потому что придавит, на колени в кабину не взяли. Кончилось тем, что гармонь поехала у Ковригина в ногах вместе с папками.

Своё Спиридоныч грузил в третью и в чужое не лез: котлы, бидоны, мешковина, ящик с солью отдельно от всего. Корову повели в кузов по трапу, и Партизанка идти отказалась. Её заводили двадцать минут и справились, только накрыв ей глаза плащ-палаткой. Ковригин, глядя на это, вслух пожалел, что бумага из сельсовета пришла летом: будь она не пришедшей, корову можно было бы не грузить, а сдать по акту тому, кто эту бумагу писал. Меринка завели по трапу следом за коровой, и он пошёл спокойно, потому что за два года ездил по-всякому. Спиридоныч влез за ним, устроил его и дважды подходил и говорил ему что-то в ухо.

За порядок в колонне он бился до последнего. Заболотный ставил его третьим, и Спиридоныч кричал, что с прицепом надо идти первым, потому что прицеп всех задерживает, а кто задерживает, тот должен быть на виду, а не тащиться в хвосте, где его никто не ждёт и где он отстанет на первом же подъёме. Кричал, что придёт затемно, что котлы надо разжигать засветло, иначе полк сядет ужинать в полночь, и что к нему тогда без претензий.

‐ Вперёд поставлю — ты мне всю колонну и задержишь, — Заболотный даже не поднял головы от своего листа. — Ты идёшь как идёшь.

‐ Я не задержу.

‐ Ты первый и завязнешь.

Повар еще минут десять поругался, потом махнул рукой, сказал, что пойдёт где поставили.

Рыжего подсадили последним, помог ему Косых. Рыжий обернулся, посмотрел на того снизу вверх, потом на Ремизова, потом опять на Косых и ушёл в глубину кузова к ящикам. Всё, что он собрал за осень, осталось у землянки оружейников, и к старому за последний месяц прибавились жестяная воронка, кусок ремённой сбруи с пряжкой и колёсико от чего-то, похожего на будильник.

Улетали мы шестнадцатого по готовности площадки. Перед вылетом я в первый раз как следует посмотрел на левый борт.

Машину мне дали в середине октября после «Ласточки», и я на ней отлетал почти месяц, а борт всё это время был для меня самым обычным. Пониженный гаргрот, бронеспинка, боковое стекло, помутневшее по краям. К стеклу я привыкал тяжелее, чем к самой машине. Два года у меня за спиной стояла фанера, я научился жить без задней полусферы, крутил головой по-своему и считал этот способ единственно правильным.

Звёзды были все тридцать две. Выведены ровно, в два ряда, и второй шёл справа как на «Ласточке». Кондрат перенёс их в октябре сам, ничего у меня не спросив. Сейчас я стоял и пересчитывал их по одной, вспоминая.

Взлетали с полуторным разбегом: размокшая полоса держала колёса, машина разгонялась нехотя, и отрывался я там, где в сухой день был бы уже метрах на двадцати. Собрал восьмёрку над бором и лёг на курс.

Нарев ушёл вправо. Он был подо мной с минуту: серая вода, низкий берег в кустах, три брода, которые я знал наизусть, старая переправа, которую мы прикрывали в сентябре, и понтонный ниже по течению. Тот самый, над которым в октябре не вернулся парнишка из третьей эскадрильи.

Потом внизу тянулись поля с полосками неубранного урожая, дороги в две колеи, деревни, где на месте пожарищ стояли печные трубы, а рядом уже дымили землянки.

Полк уходил с одной войны на другую, и знал об этом один человек. Он вёл правое крайнее звено и всю дорогу поглядывал на часы. Сели через пятьдесят минут восьмёрка за восьмёркой. Площадка оказалась лучше нашей: длиннее, суше, грунт держал и без песка. Заболотный обошёл её ещё в сумерках и вернулся почти довольный.

Жильё разбирали в тот же вечер. Хутор стоял в километре от полосы. Дом, сарай отдельно, каменный низ, деревянный верх. Хозяев не было. Не сожжено, не разбито, дверь притворена, в сенях на гвозде висел хомут, под ним стояли деревянные грабли с обломанным зубом.

Комнат было четыре. Первую заняли под штаб, вторую отдали лётному составу, в третьей поместились технари, а четвёртую, самую маленькую и с окном на север, Ковригин занял под свои папки и никого туда не пустил, объяснив, что бумага сырости не любит.

В сарае остались две курицы и петух одичавшие и тощие. Кормились они, видно, на неубранном поле за огородом, а ночевать забирались под самую крышу: с колоды на бричку, с брички на балку, куда никто не достанет. Нас они не подпустили и вниз не пошли.

Спиридоныч постоял под ними, задрав голову, и объявил, что трогать не будет: с таких навару нет, а если их прикормить, они за неделю оклемаются и начнут нестись, тогда это уже не еда, а хозяйство. Пшена он им сыпнул в тот же вечер и объяснил, что кормит не кур, а будущие яйца.

Солому таскали из сарая. Её там было мало, делили по счёту охапок, и Мезенцев вывел, что на человека выходит по три, а Аркаша считал, что по две с половиной, потому что Мезенцев берёт охапки побольше. Кончилось тем, что Кузьмин молча свалил свою долю в общую кучу и лёг с краю, и следом так же сделали ещё двое.

Воду взяли из колодца за сараем, вода там стояла высоко. Пахомыч постоял над срубом и полез смотреть венцы.

‐ Сруб дубовый. И бадья не наша, у нас такую не делают — гляди, обруч вверху и внизу, а посередине нету. И держится.

Я спросил, к чему он это.

‐ А к тому, что я третий обруч всю жизнь ставил. И отец ставил. — Он повернул бадью боком и смотрел на неё, как на чужую работу, которую надо признать. — Выходит, зря железо переводили.

Он спустил бадью ещё раз, посмотрел, как наполняется, и ушёл, а к ночи приволок откуда-то доску и приладил над колодцем крышку, потому что ему не понравилось, что вода стоит открытая.

Лапшин ходил по комнатам и искал, куда повесить календарь. Повесил в конце концов на тот самый гвоздь, где висел хомут, а хомут перевесил ниже.

Я лёг с краю у стены и перед тем, как провалиться в сон успел только подумать, что завтра Лапшин скажет «сорок пять».

Погоны с четвёртой звёздочкой лежали под головой, завёрнутые в газету. Кондрат так велел, чтобы не помялись.

Серия «Небесный этюд»

  1. 1
  2. 2
  3. 3
    Небесный этюд-3вы здесь

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Небесный этюд-3» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.