Не та война 4
- Автор
- Роман Тард
- Серия
- «Не та война»книга 4 из 4
О книге
Март 1915-го. Перемышль пал: белые простыни затрепетали на фортах вместо знамен, а комбат уже провозглашает тост за Будапешт до наступления лета.
Подпоручик Мезенцев — историк из другого века, заброшенный в это тело, — знает, как всё обернется. В мае у Горлице германцы взломают оборону, и русская армия отхлынет через всю Галицию. Открыто об этом не заявишь: пришлось бы пояснять, откуда такая осведомленность. Остается одно — готовить себя и своих: искать запасные маршруты и учить людей отходить, не оставляя никого.
Лишь одному человеку решится он открыть правду. А где-то в Карпатах за полком пристально наблюдает незнакомый офицер, которого интересует не стойкость русских, а то, как они станут отступать.
Начало книги
Глава 1 Печи гаснут
Глава 1 Печи гаснут
Фёдор делил поленницу по полену.
Мог бы и на глаз: за зиму он на глаз делил всё — сухари, место у печи, мыло, мой табак, которого я не курил и который поэтому шёл в обмен. Но дрова он брал по одному, взвешивал в крупной мозолистой ладони и клал либо к стене под стрехой, либо на рогожу у порога. Так в запаснике раскладывают черепки после раскопа: это — в опись, это — в ящик «разное», и упаси бог перепутать. К стене ложилось чуть больше. Я видел и молчал: в этом деле у меня не было ни одного полена.
Печь в хате Ондровцов он выгреб ещё затемно, как велел командир полка. Ведро с углями зашипело в снегу на весь двор, и старый Ондровец отозвался из-за перегородки своим утренним кашлем. Хозяйка сидела на лавке у остывающего бока печи и держала на нём ладони, словно прощалась с печью за нас.
Утро двадцать восьмого февраля вышло тихое и морозное. Полк уходил с зимовки. На улице строилась рота, по дворам гремели вёдрами, и над крышами один за другим опадали дымы. Я пил чай левой рукой. Правая, в повязке, пряталась в рукаве шинели и годилась пока разве что придерживать кружку снизу, как подставка. Шерстяную перчатку Лизы для этой руки я носил в кармане: на повязку она не налезала, а в сумку я её не отдавал.
Мне нужно было, чтобы последние ушли вместе. Рота уйдёт с Ковальчуком в строю, за неё я не боялся. Последние — это дорожный пост у верхнего поворота, повозка с больным и ротным котлом, двое в дальнем секрете на склоне и я сам.
Фёдор разогнулся, держась за поясницу, и заметил на лавке мою коричневую тетрадь.
— Это в сумку.
— Это за пазуху.
— За пазухой к вечеру отсыреет. У нас дьячок так метрическую книгу за пазухой носил, от пожара берёг. Пожара не было, а книгу потом всем приходом на печи сушили, листы прищепками держали.
Он обтёр тетрадь рукавом и уложил в седельную сумку, к зелёной, корешок к корешку.
— Синенькую берите, она маленькая.
Синяя книжка с резинкой и так лежала у меня в нагрудном кармане. Мы спорили о сырости всю зиму, и всю зиму прав был он. Обиднее всего, что дьячок, по всей видимости, тоже существовал.
Дверь отворилась без стука и впустила холод и Бугрова. Фельдфебель был невысокий, черноглазый, со старым шрамом на подбородке; шапку он держал в руке, ведомость в клеёнке — под мышкой.
— Ваше благородие. Котёл и ящики на повозке, больного укладываем. Гнедой в упряжке, Фёдор Тихонович сам запрягал: другой лошади к хвосту не осталось.
— Плечо как?
— Шагом дойдёт. — Фёдор повернулся к Бугрову. — А не дойдёт, я его на себе понесу. А Семён Артемьич понесёт повозку, раз лошадей у него не осталось.
— Повозку понесут все, — невозмутимо ответил Бугров. — Мне ещё у хозяина за постой расписку взять, и можно трогать.
За ним в сени протиснулся унтер Дорохов — в башлыке, заиндевевшем у рта, с винтовкой за плечом. Он с ночи лежал на гребне за селом и смотрел на боковой подход; от него пахло снегом и махоркой.
— Ваше благородие. На боковом гребне поиск.
Бугров перестал искать строку в ведомости.
— Много?
— Немного. Поиск, не рота. Идут с промежутками, толково. — Дорохов оттянул башлык с подбородка. — А смены ещё нет. Пришли не все, верхние посты передают по одному, остальных ждут.
— Что поиск?
— Лёг. Как вышел на гребень и увидал над селом дым, так и лёг. Лежит, смотрит.
Я поставил кружку на лавку.
Верхний поворот был в трёх дворах от нас. Дорога выходила из села, обходила крутой петлёй две хаты дорожного поста и падала в выемку, к серпантину. Всю зиму в этих хатах сидел наш пост и смотрел через лощину на боковой гребень. На рассвете пост сняли; его люди стояли теперь у повозки, при хвосте, а в хатах было пусто и холодно.
Из-за угла второй хаты гребень лежал как на ладони: белый, с тёмной опушкой ельника по верху. Я не сразу их нашёл. Дорохов показал подбородком, и тогда в снегу у самой опушки проступили тёмные бугорки. Бугорки не двигались.
За моей спиной солдат выгреб ещё одну печь; над соседней крышей дым истончился, качнулся и оборвался. На гребне один бугорок ожил, прополз вперёд на длину тела и снова замер.
Для них дым над крышей значил людей под крышей. Простая индикация, как лампочка на пульте: горит — дома, погасло — ушли. Ещё полчаса, и над селом не останется ни одного дыма. Тогда поиск спустится к повороту, выйдет на дорогу и увидит наш хвост в выемке, а двоих в секрете отрежет от всех, и они даже не узнают, от чего.
Если же пост будет дымить, поиск увидит занятый пост. К занятому посту в рост не идут: к нему ползут, обходят, присматриваются, посылают вперёд по одному. На это уходят часы. Мне нужны были эти часы.
— Дорохов. На посту затопить обе печи. Полные, чтобы шло до полудня и дольше.
— Дров на посту нет, ваше благородие. Последние ночью сожгли, остальное Семён Артемьич на повозку забрал.
— Сухие где ближе всего?
Дорохов показал через три двора, туда, откуда мы пришли. У стены под стрехой лежала половина дров, которую Фёдор складывал по полену.
Фёдор встретил нас у этой стены. Он уже всё понял: Дорохов нёс в руках пустую рогожу.
— Этих не трожьте, барин.
— Фёдор Тихонович, мне на посту нужен дым.
— Дым — дело ваше. А дрова ихние. Я хозяйке при Бугрове сказал: половина ваша. Она мне вчера руку целовать полезла, я едва отнял. Что ж я ей теперь скажу — извиняйте, забираем?
— Сырого ельника наломать, — предложил Дорохов.
— Сырой задымит пуще.
— Пуще не надо. — Я показал на трубы поста. — Надо так, как наш пост топил всю зиму. Они на этот дым два месяца смотрели. Другой дым они заметят.
Фёдор подумал. Когда он думал, он переставал моргать.
— Тогда покупайте.
Бугров, подошедший следом со своей клеёнкой, кашлянул.
— Дрова эти, ваше благородие, ротой у хозяина куплены. Ещё по приходе. В ведомости строкой стоят.
— Были куплены. А потом половину отдали. Отданное назад не берут, Семён Артемьич, что ты там ни пиши.
— Я и не пишу. Я говорю, что за них плачено.
— Ротой плачено. А отдавал я.
Спор был не мой, но платить, судя по всему, выпадало мне. В Москве я однажды заплатил за одну парковку дважды, через автомат и через телефон. Потом неделю считал это самым глупым расходом в жизни. Неделя, как выяснилось, была преждевременной.
— Ты прав, Фёдор Тихонович. Обещано — значит, их. Семён Артемьевич, почём рота брала эту половину?
Бугров раскрыл ведомость, провёл ногтем по строке и назвал цену. Я полез левой рукой за кошельком. Левая за зиму научилась многому — застёгивать крючки, держать кружку, писать печатными буквами, — но кошелёк в кармане шинели открывать не умела. Фёдор забрал его у меня, вынул названное и вернул кошелёк застёгнутым.
Старик Ондровец вышел на порог в накинутом кожухе. Деньги он взял не сразу: подержал монеты на ладони, будто взвешивал их, как Фёдор полено. Я показал рукой: дрова — туда, на пост; деньги — вам. По-словацки я за зиму выучил слов двадцать, и ни одно не годилось, чтобы объяснить старику, зачем офицер покупает у него его же дрова, чтобы топить пустую хату для австрийцев.
Он понял по-своему. Убрал деньги за пазуху и бросил что-то жене через плечо. Хозяйка вышла на порог и перекрестила охапку в руках у солдата.
— Выходит, барин, вы за одни дрова два раза заплатили. Раз ротой, раз сами. А греться на них будет австрияк.
— Пусть греется подольше.
— Это как печь потянет. Печь на посту дурная, я её знаю. Заслонку прикройте на треть, не то к обеду прогорит.
Бугров тем временем получил свою расписку. Старик поставил в ведомости крест, и Бугров, подумав, приписал рядом печатными буквами: «Ондровец». Хозяйка вынесла Фёдору узелок — хлеб и что-то твёрдое, завёрнутое в тряпицу. Фёдор поклонился ей в пояс, как кланялся бы у себя в деревне, и сунул узелок под шинель больному.
Рота уже шла мимо двора по четыре.
— Сергей Николаевич!
Ковальчук придержал шаг у плетня. Крупный, румяный от мороза и спешки, с заиндевевшими чёрными усами, он и в строю выглядел так, будто сейчас кого-нибудь обнимет или обругает. Из-под шапки торчали чёрные волосы.
— Кирилл Остапович. Печи на посту я не гашу. На боковом гребне поиск, он смотрит на дым.
Ковальчук глянул на поворот, где над первой хатой уже поднималась белая струя.
— Приказ был гасить.
— По селу все погашены. Кроме этих двух.
— Ну, гляди. — Он понизил голос. — Иван Фёдорыч узнает, что ты австрияков на свои деньги греешь, — запишет тебя в интенданты. Будешь у Бугрова в помощниках.
— Бугров меня не возьмёт. Я считаю медленно.
— Это правда. — Он перестал улыбаться. — А секрет? Лаптев с Ситниковым. Провод к ним телефонисты затемно смотали вместе со всем. Мне только сейчас сказали.
— Я за ними схожу. Я и Дорохов.
— Возьми людей.
— Лишние на склоне — лишний след. Хвост поставь у последней хаты под серпантином, пусть ждут до сумерек. Я раньше приду.
Ковальчук взял меня за правый локоть — осторожно, выше повязки.
— Серёга. Лаптев у меня с первого дня. Приведи.
— Приведу.
Он пошёл догонять голову роты, на ходу выговаривая взводному за растянутую дистанцию.
Через четверть часа над верхним поворотом стояли два дыма — ровные, белые, такие же, как вчера и позавчера. Над остальным селом дымов не осталось. Фёдор прошёл мимо пустой стены под стрехой, плюнул в снег и пошёл к Гнедому.
Хвост уходил из-за хат.
За стенами поста дорога на двадцать шагов пропадала из виду гребня, а дальше ныряла в выемку. Люди проходили этот кусок по двое, пригнувшись, и исчезали внизу. Я стоял за углом второй хаты, у окна, в котором за зиму кто-то выдавил стекло и заткнул дыру соломой. Солома пахла дымом. Из трубы над головой шло ровно: Дорохов прикрыл заслонки на треть, как велел Фёдор.
Поиск поднялся с опушки.
Я ждал этого и всё равно на миг струсил. Если старший у них хитрее меня, он знает, что печь горит и в брошенной хате. Тогда он пойдёт прямо к дороге, мимо поста, и мой дым будет для него только ориентиром, а для Бугрова — строкой расхода. Но он пошёл к посту. Дугой, по одному, с промежутками; через десяток шагов его люди ложились и подолгу не поднимались. Так подходят к хате, где есть винтовки и окна.
Мне сделалось почти весело. Веселье кончалось на склоне, где всё ещё лежали Лаптев с Ситниковым и ничего не знали.
Последним шёл Фёдор с повозкой. Гнедой ступал осторожно, ставя левую переднюю чуть короче правой; Фёдор вёл его под уздцы и что-то ему втолковывал. На повозке под двумя шинелями лежал больной, рядом, привязанный верёвкой, на каждой кочке брякал ротный котёл. Брякал он так, будто нарочно напоминал противнику, что у нас есть обед.
Из соседнего двора, через дорогу от поста, выскочил мальчишка.
Лет семи, в отцовском кожушке, подвязанном верёвкой, без шапки. С января он висел на этом плетне и разглядывал солдат, лошадей, кухню. Сейчас он увидел Гнедого и побежал к нему — через дорогу, по той её части, которую видно с гребня.
— Держите, барин. — Фёдор сунул мне повод.
Я перехватил его левой. Фёдор в три шага догнал мальчишку и поймал его за ворот кожушка у самого края, где дорога выходила из-за стены. Мальчишка повис, болтая ногами, и Фёдор, не разжимая кулака, втащил его обратно за угол.
На склоне хлопнуло. Пуля ударила в угол второй хаты на высоте груди, и с бревна посыпалась мёрзлая щепа.
Мальчишка замер. Фёдор присел перед ним на корточки, всё так же держа за ворот.
— Куда, голова? Домой. Домой, слышишь?
— Domov.
Из немногих здешних слов это я знал наверняка: его кричали детям через все плетни села по вечерам. Мальчишка уставился на меня круглыми глазами — офицер, оказывается, умел говорить по-людски. Из калитки уже бежала мать, белая, в одном платке. Фёдор отдал ей сына прямо в руки и показал вниз, к земле.
— В погреб. В погреб лезьте.
Она, кажется, поняла. Калитка захлопнулась. Фёдор вернулся, забрал у меня повод. Гнедой ткнулся лбом ему в плечо.
Молодой солдат с поста, задержавшийся у повозки, обернулся ко мне.
— Ваше благородие, может, из хаты их встретить? Там их горсть, а у нас окна.
— Нет. Вниз.
Он помедлил и пошёл вниз. Огонь из окна сказал бы поиску то, чего не сказал дым: что нас мало и что мы уходим. А хвост, едва сползший в выемку, лёг бы на дороге под их огонь и пролежал бы там до темноты.
— Фёдор Тихонович. До последней хаты — и ждать там.
— А вы?
— За Лаптевым.
Фёдор подтянул повыше узелок на груди у больного, тронул Гнедого и повёл повозку в выемку. Котёл брякнул ещё раз и затих.
Ход к секрету шёл лощинкой. Она начиналась у дороги ниже выемки и поднималась по склону мимо поста, под ельником, до самого секрета; с поста в неё спускались тропкой из-за второй хаты. По этой тропке с января меняли секретных. По её краю стояли колышки с зарубками, и на зарубках держался провод. Теперь провода не было: его сняли чисто, по-хозяйски, до последнего колышка. В сенях второй хаты торчал из стены гвоздь, и под ним на почерневших досках светлел прямоугольник, где висел аппарат.
Дорохов потрогал пустую зарубку, поправил ремень винтовки и полез на тропку первым. За стенкой ровно гудела в печи хозяйская половина дров.
Лощинка шла вверх под ельником, и снег в ней лежал по колено, слежавшийся, с коркой. Дорохов проламывал корку, я ступал в его следы. Правая рука в такой ходьбе была лишней: я держал её у груди, а за ветки и камни хватался левой. Через сотню шагов левая перчатка промокла насквозь. На зимних выездах клуба мы так же лезли по склону, только в кольчугах и под общий хохот, а внизу нас ждали костёр, термосы и автобус до Москвы. Здесь внизу ждала выемка, по которой скоро начнут стрелять.
Сквозь ели пост был виден хорошо. Две крыши, два дыма. Поиск залёг полукругом ниже хат, шагах в ста от стен. Один, видимо старший, приподнялся на локтях и долго разглядывал окна. Окна смотрели на него пусто.
Чуть выше того места, где тропка с поста входила в лощинку, лощинка выходила из ельника на голое каменное ребро. Шагов десять: снег, сдутый ветром до камня, и камень под коркой льда, чёрный и гладкий, как полированный гранит. С ребра поворот был виден весь. Значит, и ребро было видно с поворота. Мы перешли его по одному, на четвереньках, пока поиск лежал далеко и разглядывал окна. Дорохов на той стороне обернулся и показал ладонью: назад здесь будет хуже.
Я и сам это видел.
Секрет сидел под старой елью за валуном, в снежной норе, выложенной лапником. Лаптев, немолодой, с инеем на усах до самых ушей, поднял винтовку и опустил её, только когда узнал нас. Ситников, совсем мальчишка, обмотал затвор тряпкой и глядел на нас так, будто мы пришли объявить о конце войны.
— Свои, — бросил Дорохов.
— Ваше благородие. — Лаптев стал подниматься. — Нам смена в полдень…
— Смены не будет. Рота ушла. Снимаетесь со мной. Сейчас.
Лаптев глянул вниз, на два дыма над пустыми хатами, на тёмный полукруг в снегу под ними, и вопросов у него не осталось. Ситников понял меньше, но тоже стал вставать. Встать у него получилось не сразу: ноги затекли за ночь. Лаптев, прежде чем взять свою винтовку, растёр ему колени через шинель, и только тогда Ситников, морщась, переступил.
— Вниз по лощине до самой дороги. На тропку к посту не сворачивать. Ребро по одному, по моему знаку. Без знака не идти.
— Понял.
Пока Ситников разминал ноги, поиск подполз ближе. Когда мы спустились к ребру и легли в ельнике у его края, австрийцы лежали уже у самых хат: двое под стеной первой, ещё несколько — за плетнём соседнего двора, где сидела в погребе мать с мальчишкой. Ребро было у них над головами и сбоку. Стоило кому-нибудь оторваться от окон и поднять голову, и он увидел бы каждого из нас на голом камне.
Дым над постом редел.
Я смотрел на трубы и думал о Фёдоровой заслонке. Печи тянули ровно, но дрова кончались, и подложить их было некому. Над первой хатой дым стал прозрачным, над второй истончился до нитки. Старший внизу тоже это видел. Он подобрал под себя ноги и сказал что-то соседу.
Мы лежали в ельнике долго — час, может быть, больше. Холод шёл снизу, через шинель и гимнастёрку, и Ситников рядом со мной начал постукивать зубами. Лаптев положил ему руку на спину, и он перестал. Солнце перевалило за полдень и пошло к гребню. Каждая минута, которую австрийцы пролежали под пустыми окнами, была минутой нашего хвоста на дороге, и каждая же была минутой, на которую мы четверо вмерзали в этот склон. Бухгалтерию эту я вёл молча и без удовольствия.
Над второй трубой дым кончился.
Внизу поднялись все сразу. Двое ударили в дверь первой хаты, ещё двое — во вторую, остальные кинулись к углам. Дверь первой хаты отлетела. Внутри затопали, грохнуло что-то деревянное — лавка или наш забытый ящик.
— Leer! Alles leer!
Пусто. Всё пусто. Я лежал в снегу и слушал, как австрийский голос злится на мой дым, и злость эта была мне приятнее любой похвалы.
Кто-то выскочил на поворот, к самому краю, откуда открывалась выемка.
— Da unten!
Там, внизу. Они увидели выемку, пустую дорогу, колеи от нашей повозки — и ударили по ним. Залп, потом вразнобой. Пули щёлкали по камням выемки, где давно никого не было. Все головы внизу смотрели туда.
— Дорохов. Пошёл.
Дорохов перебежал ребро в шесть шагов, пригнувшись, и упал в ельник на той стороне.
— Ситников.
Ситников побежал. На середине ребра нога у него поехала по льду, и он рухнул на колено. Винтовка ударилась прикладом о камень — звонко, на весь склон.
Я перестал дышать.
Внизу продолжали бить по выемке. Никто не обернулся.
Ситников поднялся, не поднимая головы, и добежал. Дорохов втянул его в ельник за ремень.
— Лаптев.
Лаптев прошёл ребро быстро и ровно, будто по своему двору.
Я пошёл последним. На середине, там, где поскользнулся Ситников, сапог у меня тоже поехал, и я упёрся в лёд правой рукой. Руку прошило от пальцев до локтя. Я не крикнул; кажется, даже не выдохнул. Оттолкнулся левой, ещё два шага — и ельник принял меня, колючий и тёмный.
Дорохов глянул на руку, которую я прижимал к груди, и, не спрашивая, пропустил меня вперёд, чтобы идти последним самому.
За спиной стрельба стала реже, потом стихла. Кто-то из австрийцев засмеялся. Над постом не осталось ни одного дыма, и пустые окна хат смотрели теперь на своих новых жильцов.
Лощинка вывела нас к дороге за вторым поворотом серпантина, где гребень уже не видел дороги. Там при дороге стояла последняя хата, одна, с заколоченными окнами, и у её стены, укрывшись, ждал хвост: люди поста, повозка, Гнедой. Солнце ушло за гребень, и снег сделался синим.
Фёдор стоял у головы Гнедого. Он шагнул навстречу, тронул Ситникова за плечо, словно проверял, настоящий ли, и только тогда разжал пальцы на поводе.
— Оба.
— Оба.
Лаптев снял шапку, обтёр ею лицо и надел обратно. Ситников сел на край повозки и разглядывал свои валенки так, будто видел их впервые. Больной под шинелями приподнял голову и опустил её снова. Узелок хозяйки так и лежал у него на груди.
Фёдор подошёл ко мне и, ни о чём не спрашивая, взял мою правую руку в свои две, через повязку. Подержал. Отпустил.
— Ноет?
— Ноет.
— К утру отойдёт.
Знать этого он не мог, но сказал с такой уверенностью, что рука, кажется, ему поверила.
Выше, над селом, по гребню зимнего участка тянулась тёмная цепочка: смена наконец заходила на посты. Отсюда она была похожа на строку, которую кто-то медленно выводит пером по снегу. Зимний участок оставался за ней. А наш пост у верхнего поворота достался австрийцам — на полчаса, вместе с тёплой золой от хозяйских дров.
Я прислонился к холодной стене последней хаты. Двадцать восьмое февраля, по-нашему — тринадцатое марта. Если книги, по которым я когда-то сдавал экзамен, не врали, в мае этой же дорогой пойдут назад, и не одна рота, и дыма на всех не хватит.
Дорохов стоял у угла и смотрел на боковой гребень, по которому в сумерках двигались тёмные точки — не назад, к своим, а вперёд, вдоль склона, туда, куда уходила наша дорога.
— Ваше благородие. Не к себе они пошли. Гребнем идут, к изгибу. Раньше нас там будут.
Серия «Не та война»
- 1
- 2
- 3
-
4
Не та война 4вы здесь
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Не та война 4» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.



