Компенсация. Том 1. Цена будущего
- Автор
- Руслан Мухич
- Серия
- «Компенсация»книга 1 из 2
О книге
Каждому знаком тот давний анекдот: «Как обустроить Русь? Трезвый расклад — явятся чужаки и подсобят. Сказочный — мы управимся собственными силами». Трезвый расклад и воплотился.
Они прибыли. Избрали именно нас. И выдвинули предложение, отвергнуть которое невозможно.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Дискламер: Все события вымышлены, автор не поддерживает ни насилие, ни какую либо дискриминацию ни по какому признаку.
Огромная благодарность всем титанам фантастики, на книгах которых я вырос: Р. Хайнлайну, Р. Шекли, А. Азимову, К. Саймаку, М. Крайтону, Ю.А. Никитину, С. Лукьяненко, Н. Перумову и многим, многим другим. Вы писали будущее.
Отдельный поклон в сторону многоуважаемого К. Крылова, чьими произведениями я зачитывался и зачитываюсь. Земля пухом.
Глава 1. Дэн и Джессика
Санта-Клара. Офис NVIDIA. До Контакта 180 дней.
Дэн Харпер понял, что задал вопрос, который нельзя было задавать. Вопрос был задан в одиннадцать сорок, а в двенадцать пятнадцать Дэн уже понимал, что задавать его не следовало. Он сидел в опенспейсе на четвёртом этаже и третий час смотрел в техзадание, которое не имело смысла. Райдер был написан аккуратно и скупо, как пишут люди, привыкшие, что их понимают с полуслова. Требования по производительности — на треть выше, чем у поколения, которое ещё не вышло в продакшн и выйти должно было через год. Это Дэна не удивило: заказчики всегда хотят невозможного, на том и стоит индустрия. Удивило другое. В документе не было ни строчки про энергопотребление. Ни слова про теплоотвод. Ни одной цифры, за которую инженер обычно дерётся с отделом продаж, потому что именно эти цифры решают, будет изделие товаром или не будет. Тот, кто это писал, не собирался ничего продавать. Дэн отправил стандартный запрос куратору департамента — вежливый, на четыре строки, с уточнением о профиле конечного потребителя. Запрос ушёл в девять двадцать. К одиннадцати ответа не было. К одиннадцати сорока он не выдержал.
— Слышь, Ленни – заговорщицки прошипел он своему соседу. Горбовиц славился тем, что залезал без мыла в любые отверстия руководства (даже технически к тому непредназначенные) и знал всё обо всём, зачастую ещё до того, как событие было запланировано – а что происходит, что за проект такой хитрый? Мы кому его делаем? Пингвинам в Антарктиду?
Горбовиц поднял голову, и Дэн увидел то, чего не видел за одиннадцать месяцев ни разу: Ленни удивился. Точнее, испугался, но испугался тем особым образом, каким пугаются люди его склада, — то есть немедленно стал скучным.
— Не знаю, — сказал он и вернулся к графикам. — И знать не хочу. Все молчат как рыба об лёд. Да и я помолу, раз такое дело.
— Ленни, да ты ли это, друг мой? – откажись кот мяукать, Дэнни и то удивился бы меньше – да что это с тобой?
Тут же по внутренней почте пришло приглашение в собственную безопасность. Дэнни почувствовал, как внутри медленно закипает смесь раздражения и злости. Приглашение от СБ пришло без объяснений просто сухие строчки: «Просим явиться в кабинет 412, 5 этаж, через 10 минут ». Ни «пожалуйста», ни подписи. Впрочем, это как раз было неудивительно, ходили слухи, что СБ набиралась из бывших сотрудников NSA, а эти парни не отличались вежливостью ни на службе, ни тем более на вольных хлебах. Дэн всегда считал это обычной корпоративной мифологией, вроде историй о том, как основатель лично тестирует кофе в столовой. Мифология, впрочем, хороша тем, что редко бывает беспочвенной.
Он встал, одёрнул рубашку и пошёл по коридору. Пол под ногами бесшумно пружинил, но каждый шаг отдавался в голове тяжёлым стуком. Пятый этаж отличался от четвёртого тем, что там было тише. Не было ни музыки, ни стеклянных переговорных с названиями американских национальных парков, ни велосипедов у стены. Коридор, двери, ковролин, поглощающий шаг. Обычное офисное здание тысяча девятьсот девяностого года, спрятанное внутри здания будущего. Дверь 412 была приоткрыта.
Первым Дэн увидел своего непосредственного руководителя. Майкл был взъерошен, красен и имел вид человека, которого оторвали от дела ради чужой глупости, — вид, который Дэн за одиннадцать месяцев научился читать безошибочно.
Второго он не знал. Это был мужчина лет пятидесяти в белой рубашке. Рубашка была настолько чистой и настолько правильно выглаженной, что переставала быть предметом одежды и становилась заявлением. Дэн подумал, что человек, который так выглядит в пятницу в половине первого, либо переоделся перед разговором, либо не потеет.
— Присаживайтесь, Даниэль, — сказал человек в рубашке.
Он не представился. Не то чтобы забыл — просто не счёл нужным, и это тоже было высказыванием.
Стул оказался жёстким и стоял чуть дальше от стола, чем следовало бы. Дэн отметил это и подумал, что мебель тут, вероятно, расставляли специально. Потом подумал, что это уже паранойя. Потом — что паранойя в данных обстоятельствах является формой профессионализма.
— Я из внутренней безопасности, — сказал человек. — Мы получили сигнал о вашем повышенном интересе к проекту. Дэнни медленно опустился на стул. Тот оказался жёстким и неудобным, словно его специально подобрали, чтобы человек не мог расслабиться даже на секунду.
Слово «сигнал» Дэн услышал отчётливо. Он вырос в Итаке, учился в Корнелле и в компании работал одиннадцать месяцев, из которых первые три ходил с ощущением, что попал в лучшее место на земле. Слово «сигнал» в его картине мира относилось к области радиотехники.
— Интерес? — переспросил он. — Я спросил, для кого мы это делаем.
— Вы отправили запрос куратору. — Человек в рубашке говорил ровно и негромко, и от этой ровности становилось неуютно. — Куратор не входит в список адресатов документа. Затем вы обсудили содержание документа с сотрудником, который в списке адресатов также не значится.
— Я не обсуждал содержание. Я спросил, кто заказчик.
— Вы упомянули существование проекта.
Дэн открыл рот и закрыл. Возразить было нечего, потому что это была правда, и правда, изложенная безупречно точно. Он действительно упомянул существование проекта. Проект действительно имел высшую категорию кофиденциальности, о чём было написано отдельно в сопроводиловке. Соглашение о неразглашении он действительно подписывал, и там действительно было всё это отражено. Он вдруг понял, что за одиннадцать месяцев ни разу не читал того, что подписывал, — и что это обстоятельство только что перестало быть его личным делом.
— Два нарушения, — сказал человек в рубашке. — За час.
— Послушайте, — сказал Дэн. — Я инженер.
Он сам услышал, как это прозвучало, и пожалел, но остановиться уже не мог.
— Мне нужно понимать, что я проектирую. В райдере нет ограничений по теплу и по питанию. Ни одного. Это значит одно из двух: либо заказчик ставит это в помещение, где тепло и электричество не считают, либо он вообще не собирается это эксплуатировать. От ответа зависит архитектура. Не отделка, не маркетинг — архитектура. Если это военные, я буду закладывать одно. Если это дата-центр в Гренландии — другое.
Безымянный сотрудник СБ переглянулся с Майклом. Тот возвёл очи горе, и тяжело вздохнул, раздражённый необходимостью объяснять очевидное, кашлянул и перебил Дэна:
— Даниэль, ты здесь меньше года. У нас не принято задавать такие вопросы. Есть процессы. Есть уровни допуска. Твой уровень — архитектура ядра. Но никак не выше – пойми это, пожалуйста.
Сотрудник СБ открыл папку — настоящую бумажную, видимо, для солидности — и достал досье.
— Сегодня мы ограничимся устным предупреждением. Но в ваше личное дело уже внесена запись. Ещё один подобный инцидент — и мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности. Я понятно выражаюсь?
Дэнни посмотрел на него и вдруг увидел всё разом: он увидел стеклянное здание, в котором есть бесплатный завтрак, натуральный газон внутри рекреационной зоны и массажные кресла на третьем этаже. Он увидел опционы, которые через восемь лет, если всё пойдёт как идёт, сделают его не просто состоятельным, а откроют ему дверь в тот мир, где выросла Джессика и где он до сих пор чувствовал себя гостем, которого пустили посмотреть.
И он увидел, чем именно за это заплачено: не деньгами, не временем и даже не свободой в высоком смысле, а одним-единственным правом. Правом спросить, зачем.
Оказалось, это дорогое право. Оказалось, оно стоит ровно всего остального.
— Понятно, сэр – отчеканил он. Голос вышел ровный, почти без эмоций. — Больше не повторится, прошу прощения, сэр.
Он встал. Безопасник кивнул, будто они только что обсудили погоду. Майкл проводил его до двери и уже в коридоре тихо добавил:
— Не лезь, Дэн, правда. Здесь так не принято. Этого не говорят на интервью, но … меньше знаешь — крепче спишь. Работай и не обращай внимания.
Дэнни промолчал, и пошёл возвращаться на своё место. Горбовиц делал вид, что очень увлечён графиками. Когда Дэнни сел, тот откинулся на кресле и прошептал почти беззвучно, прикрывая рот ладонью:
— Ну ты и влип, брат. Они теперь за тобой следить будут. Хотя, мне плевать.
Дэн открыл документ и в двадцатый раз перечитал строчки, которых там было немного.
Производительность — не ниже указанной. Энергопотребление — не лимитировано. Температура под нагрузкой — не лимитирована. Ресурс — не менее сорока лет непрерывной работы.Последнее он заметил только сейчас. Сорок лет. Индустрия, в которой он работал, не умела думать дальше трёх. За окном садилось калифорнийское солнце, заливая пальмы у входа тем ровным золотым светом, который в этих краях стоит ровно двадцать минут и за который сюда, собственно, и едут.
Дэн смотрел в монитор и с удивлением обнаруживал, что не чувствует ни злости, ни обиды. Он чувствовал себя дураком. Одиннадцать месяцев он полагал, что пришёл в компанию, которая меняет мир, и на этом основании прощал ей всё: и дурацкие тимбилдинги, и ритуальные созвоны, и восторженного вице-президента, называвшего сотрудников семьёй. Он полагал, что находится внутри великого дела.
Теперь выяснилось, что он находится внутри механизма. Механизм был превосходный, отлаженный до последнего зубца, и требовал от каждого своего элемента ровно одного: крутиться в заданном направлении и не интересоваться, что вращает соседняя шестерня. Дэн закрыл глаза и на секунду увидел Итаку зимой. Снег, который скрипит. Мороз, от которого щиплет щёки. Лабораторию, где в три часа ночи можно орать друг на друга из-за архитектуры кэша, и никому не приходит в голову, что за это бывают последствия. Там свобода была дармовой и поэтому незаметной.
Здесь она кончалась ровно в том месте, где начинались вопросы, и стоила восемь лет опционов. Дэнни открыл чат и написал короткое сообщение Джессике: «Сегодня нужно будет выпить чего-нибудь крепче кофе». Ответ пришёл через две минуты. Это была фотография бутылки — пыльной, тёмной, с полустёртой этикеткой португальского портвейна, из тех бутылок, которые в её семье стояли в подвале десятилетиями и доставались по случаю. Поперёк пыли пальцем было выведено: «В 20-00, у меня »
Он впервые за вторую половину дня улыбнулся – кривовато и натянуто. Хотя бы один человек в этом городе интересовался его делами не в силу служебной инструкции. Внизу, двумя этажами ниже, ровно гудел серверный зал. Он потреблял электричество, выделял тепло и не задавал вопросов, за что и был всеми любим.
Санта-Клара. Кондоминиум на берегуSF-Bay. До контакта 180 дней.
Портвейн был семидесятого года и стоил примерно как месячная аренда той квартиры, в которой Дэн жил до знакомства с Джессикой. Об этом ему, разумеется, не сказали. В её семье о ценах не говорили вообще — считалось, что человек, которому нужно объяснять, чего стоит бутылка, всё равно не поймёт, а человек, который понимает, в объяснениях не нуждается. Дэн уже полгода как научился делать вид, что он из вторых.
— Правила, — сказал он. — Господи, Джесс, эти правила. Туда не ходи, этого не спрашивай, того не упоминай. Идиоты.
Он сказал бы грубее, но в последнюю секунду услышал себя со стороны и заменил слово.
— Дорогой- поморщилась Джессика с лёгким упрёком. — Избавляйся от такой лексики, пожалуйста.
Она была дома с четырёх, в льняном, босиком, с мокрыми ещё волосами, и выглядела так, что было видно - день сложился. Дэн знал про неё одну вещь, которую сам себе формулировать избегал: Джессика никогда не уставала. Не в том смысле, что была вынослива, — а в том, что усталость в её мире была признаком неправильно устроенной жизни, вроде дурного запаха. Люди, которые устают, что-то делают не так. Люди, которые жалуются на усталость, делают не так вдвойне. Он сел в ротанговое кресло и сообщил, что его вызывали в безопасность.
— И? — спросила Джессика.
— И внесли запись в личное дело.
— Из-за чего?
— Из-за того, что я спросил, кто заказчик.
Она чуть пожала плечами.
— Ну и не спрашивай.
Это было сказано без малейшего нажима, ровно, как говорят очевидное. Дэн потом много раз возвращался к этой интонации и всякий раз обнаруживал, что не может на неё обидеться.
— Милый, какая разница, есть секретность или нет? — сказала Джессика. — Она всегда есть. Просто иногда про неё говорят, а иногда нет.
Она села напротив, подобрав ноги.
— И, кстати, о деле. Тётя Мэй знакома с директором вашего департамента. Они в ходят в один клуб. На прошлых выходных она его крепко обыграла в холдем.
— Джесс.
— И тонко намекнула, что ты вполне достоин повышения. — Джессика улыбнулась. — Иначе о размере проигрыша может случайно узнать его жена. С ней тётя Мэй знакома ещё ближе.
Дэн поставил бокал. Он понимал, что сейчас скажет глупость. Он даже примерно понимал, какую. Более того, он отчётливо сознавал, что говорить этого не следует и что через десять минут он будет извиняться, — и всё-таки сказал, потому что бывают вечера, когда человек некоторое время не управляет собой и наблюдает за собою со стороны с вялым любопытством.
— Джесс, малышка. Тебе не кажется, что твоя семья интересуется моей карьерой несколько активнее, чем я сам?
Наступила тишина, в которой стало слышно кондиционер.
— В каком смысле, Харпер? — спросила Джессика.
Она отстранилась, в её голосе лязгнул металл, и в нём появилось что-то, чего Дэн раньше не слышал и что не имело отношения ни к обиде, ни к гневу.
— Тебе моя семья уже не по чину? Ты ничего не перепутал, дорогой?
Он вскочил, и кресло качнулось за спиной с обиженным скрипом. Он открыл рот, чтобы наконец сказать всё, что думает: и про тётю Мэй с её холдемом, и про то, что повышение, выигранное в покер третьим лицом, есть вещь оскорбительная, и что он вообще-то умеет работать, и что за одиннадцать месяцев здесь у него ни разу не спросили, чего он хочет, а спрашивали только, готов ли он. И в эту секунду услышал — совершенно отчётливо, будто человек стоял рядом, — усталый голос Майкла в коридоре пятого этажа.
Не лезь, Дэн. Правда. Дэн закрыл рот. Он потом не мог себе объяснить, почему это сработало. Возможно, дело было в том, что за один день ему дважды объяснили одно и то же, а человек, которому объясняют дважды за день, начинает подозревать, что объясняют правильно.
— Извини, — сказал он, и услышал собственный голос откуда-то со стороны, будто из соседней комнаты. — Перебрал. Устал. Корпоративные дела эти, всю кровь выпили. Иди ко мне.
Джесс секунду смотрела на него своими зелеными глазами, в которых всё ещё плескалась холодная ртуть. Потом она выдохнула и убрала шпагу в ножны, поднялась, подошла и позволила себя обнять. От неё пахло парфюмом, ванилью и очень слабо — старым деревом, тем запахом, которым пах их дом в Джорджии и который, как подозревал Дэн, за деньги не покупался.
— Ладно, — сказала она ему в плечо. — Сегодня прощаю.
Он молча гладил её по спине.
— Но ты иногда бываешь невыносимым романтиком, Данни.
— Я?
— Ты. — Она не подняла головы. — Ты до сих пор думаешь, что мир вращается вокруг свободы и принципов. Это очень мило и совершенно неверно. Мир вращается вокруг знакомств, денег и того, кто кому чего должен. И чем раньше ты это примешь, тем легче нам будет жить.
Дэнни молча гладил её по спине. Он чувствовал, как напряжение медленно уходит из её плеч, но внутри у самого всё ещё кипело. Ему хотелось сказать ей правду: что он не просил её семью вмешиваться, что ему противно, когда его продвигают не за достижения, а за то, что он собирается жениться на правильной девушке. Что вся эта жизнь в Санта-Кларе начинает пахнуть не свободой, а золотой клеткой. Но он промолчал. Слишком устал. Слишком жарко. Слишком много всего за один день. Джесс отстранилась, взяла его за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.
— Послушай меня внимательно, Харпер.
— Слушаю.
— Я тебя люблю. — Она сказала это просто, как сообщают факт, и Дэн знал, что это правда. — Но моя семья интересуется тобой не просто так, и тебе стоит понимать почему. Ты умный, умных много. Ты перспективный — таких тоже хватает. Но у тебя есть то, чего нет ни у кого из наших. Ты чувствуешь, куда идёт технология. Не анализируешь — чувствуешь. Ты видишь это за два года до того, как это станет очевидным.
Она чуть наклонила голову.
— Дедушка говорит, что лет через десять такие, как ты, будут стоить дороже нефтяных вышек. А он, знаешь ли, редко ошибался в том, во что вкладываться заранее.
Она улыбнулась — уже мягко, почти нежно.
— Так что не дуйся. Давай ещё портвейна. Он из прадедушкиных запасов, ему семьдесят лет. И помни: иногда нужно просто плыть по течению. Особенно когда оно несёт тебя вверх.
Дэнни взял тяжёлый бокал, который она ему протянула. Тёмно-рубиновая жидкость тяжело колыхнулась. Он сделал глоток — вино было густым, сладким и ледяным. На языке остался привкус чего-то неуловимого, чего-то что было похоже на вкус старых денег, пыльных библиотек и мягкой силы.
— Знаешь, Джесс… — начал было он, но осёкся.
— Что?
— Иногда мне кажется, что я уже не в Калифорнии. А где-то в вашем старом особняке, в Луизиане или Джорджии, где все тебе улыбаются, но за каждой улыбкой бездушный процессор, вроде тех, что я проектирую. И выхода из этого особняка нет.
Джессика тихо рассмеялась, поставила свой бокал и прижалась к нему всем телом.
— Глупыйчечако . Выход есть всегда. Просто иногда он выглядит как брачный контракт, а иногда — как повышение, которое организует тётя Мэй. Или дядя Питер. Или дедушка Илай. Привыкай, Данни, это и есть настоящая жизнь.
Она поцеловала его — долго, уверенно, с собственнической нежностью, которую он уже начал замечать в Джессике. Дэнни ответил, чувствуя, как жар её тела смешивается с жаром калифорнийской ночи. За огромным панорамным окном кондоминиума тихо плескалась тёмная вода залива. Он закрыл глаза и подумал, что, возможно, Джесс права. Возможно, нужно просто плыть по течению.
* * *
Джессика происходила из хорошей старой южной семьи, и это следовало понимать буквально: в середине позапрошлого века Лафайетты были одним из столпов общества в Саванне, а после Гражданской войны сумели удержаться на плаву — что, как известно, удалось далеко не всем.
Они потеряли землю, почти всё состояние и немного влияния, но сохранили главное — фамилию и понимание того, как ею пользоваться. Прапрадед Генри в конце девятнадцатого века вложился в верфи Сан-Франциско и перебрался в Калифорнию, а следом за ним, не торопясь, в течение двух поколений, перебралась и остальная семья.
Ранчо в Техасе и родовые дома в Саванне и Новом Орлеане при этом не продали ни одного. Их содержали в порядке, приезжали туда на Рождество и на похороны и говорили о них со спокойной определённостью, с какой говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. Дэн однажды прикинул стоимость содержания и решил, что лучше бы не прикидывал.
Джессика могла рассказывать без устали о трёх вещах: о стандартах финансовой отчётности, о влиянии ключевой ставки на деловой климат южных штатов и об истории семейства Лафайетт. Со стороны казалось, что ничем другим она всерьёз не интересуется.
Дэн некоторое время так и думал и однажды, за ужином, неосторожно пошутил, что кроме ссудного процента его девушка в жизни ничего не слышала. Джессика наклонила голову набок и с самым невинным видом спросила:
— Данни, милый, а ты знаешь, кто такие малые голландцы?
Это был удар ниже пояса. Так сказывалось классическое образование, которое в Америке получают только девочки из очень хороших семей, — то есть такое, где к восемнадцати годам человек свободно ориентируется в живописи семнадцатого века, немного играет и знает наизусть половину Теннисона, но никогда об этом не заговаривает первым, потому что это не тема для разговора, а свойство. Дэн, выпускник Корнелла и стипендиат, понял в тот вечер про свою страну нечто, чего не понимал предыдущие двадцать восемь лет.
При всём том Джессика была удивительно милой и совершенно непосредственной, и Дэн давно перестал видеть в этом противоречие. Она смеялась, ходила босиком, ела руками пиццу и умела радоваться пустякам с искренностью, которой он не встречал у девушек попроще. Просто под всем этим, как гранитное основание под садом, лежало твёрдое и очень раннее знание того, как устроен мир.
Однажды Дэн случайно услышал её разговор с дедом. Он был почти уверен, что случайно. Впрочем, потом, вспоминая, в какой именно момент Джессика включила громкую связь и почему она в тот вечер оставила дверь на террасу приоткрытой, он допускал и другие объяснения.
Старый Илай говорил внучке, что семье пора выходить на новые горизонты. Что весь двадцать первый век будет опираться не на нефть и не на землю. И что свой человек по всей этой компьютерной чепухе им, пожалуй, не помешает. Джессика ответила, что уже думала об этом.
Дэн был здравомыслящим человеком и никаких иллюзий на свой счёт не питал. Он понимал, что их с Джессикой союз заключён не на небесах, а по меньшей мере в правлении крупной корпорации. Семейной, разумеется, корпорации. Понимал он и то, что это ничего не отменяет. Она действительно его любила — в этом он не сомневался ни дня. Просто в её семье любовь и целесообразность не считались взаимоисключающими, и сама мысль о таком противопоставлении показалась бы там провинциальной. Дэн вырос в Итаке, в доме слесаря, где деньги считали вслух и где слово «выгодно» применительно к браку сочли бы неприличным. Он часто думал, что из этих двух миров, его собственный, вероятно, честнее. И что проверить это никак нельзя, потому что живёт он теперь в другом.
Серия «Компенсация»
-
1
Компенсация. Том 1. Цена будущеговы здесь
- 2
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Компенсация. Том 1. Цена будущего» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

