Гувернантка : сильнее Генеральской воли

Карточка книги Завершена
Автор
Лира Найт
45глав
≈ 181страниц
477 тыс.знаков
Русскийязык
06.10.2026добавлена
2просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Я очутилась в двадцать втором году в пронизывающем Петрограде. Молодое тело, чужое, должность гувернантки и ледяная, немалая квартира генерала Стрельцова. Когда умерла жена, он устроил в доме что-то вроде казармы, где прислуга ступала неслышно, а его семилетняя дочь жила в вечном страхе. Генерал полагал, что новая барышня сбежит через неделю. Только я не собиралась рыдать по углам: кормила всех скудно, но честно, навела порядок и согрела перепуганную девочку. Он и не заметил, как я стала ему нужна. Но любовь у него тяжелая — не ухаживания, а приказы, не предложение, а замок на двери да часовой у порога.

Стрельцов решил, что я буду его трофеем. На обледенелой набережной я встретила другого — простого мастера с железной дороги, в прошлом офицера. С ним я впервые за долгое время могу не ждать удара. Генерал уверен, что я в ловушке и свадьбы не избежать. Он привык брать верх на войне, но дома его ждет проигрыш. Как бы ни сжимал кулаки, чужой вещью я не стану.

Начало книги

Глава 1. Чужой пульс

Глава 1. Чужой пульс

Большой палец правой руки сам нашел ямку на левом запястье. Привычка, въевшаяся в подкорку за долгие годы: прежде чем шевелиться, нужно сосчитать удары.

Раз, два, три, четыре...

Семьдесят два. Ровно, без аритмичных провалов, без той противной трепыхающейся одышки, от которой по утрам темнело в глазах. Но кожа под пальцами была странной — слишком гладкой, сухой от жара, тонкой, как папиросная бумага, сквозь которую синели хрупкие, совсем девичьи жилки. Ни вздутых вен, ни узловатых суставов, к которым я привыкла за полвека своей прежней жизни.

Я глубоко вдохнула. Легкие отозвались легким хрипом, сухим щекотным остатком недавнего воспаления, но воздух вошел чисто, до самого донышка. Воздух был ледяным, пахнущим застарелой гарью, сырой штукатуркой и чем-то кислым, больничным — карболкой и мокрыми тряпками.

Одеяло, натянутое до подбородка, кололо шею грубой, нечесаной шерстью. Армейское, серое, солдатское сукно. Такие вещи не покупают в магазинах — их выдают по ордерам или выменивают на барахолках.

Я не стала вскакивать. Женщина, пережившая внезапный кризис, знает: резкие движения в незнакомом месте — лучший способ снова оказаться на полу без памяти. Сначала — глаза, потом — дыхание, затем — расчет.

Потолок над головой был чудовищно высоким, сажени в две, не меньше. По углам уцелели остатки лепного карниза — гипсовые гирлянды из дубовых листьев, изрядно закопченные черной маслянистой сажей. От карниза вниз по бледно-серым стенам тянулись белесые разводы сырости. Прямо посреди этой былой дворянской роскоши стояло чужеродное, уродливое железное чудовище: круглая печка-буржуйка на кривых лапах. Ее толстая жестяная труба, скрепленная проволокой, тянулась через всю комнату и неуклюжим коленом уходила в заглушенное фанерой жерло заложенного белым кафелем камина. Печь была мертва. От ее темных боков веяло железистой стужей.

Я медленно опустила ноги на пол.

Доски пола были крашены охрой, рассохшиеся, с широкими щелями, из которых тянуло могильным сквозняком. Холод обожег босые ступни мгновенно, до ломоты в костях. Я нащупала под кроватью обувь: стоптанные кожаные ботинки с тупыми носами, застегнутые на мелкие костяные пуговки. Рядом на перевернутом деревянном ящике из-под патронов, заменявшем тумбочку, стояла глиняная кружка с серым налетом на стенках и валялась горсть обгорелых спичек.

Во рту стоял отвратительный привкус жженого ячменя — видимо, меня поили эрзац-кофе или суррогатным чаем, пока я металась в горячке.

Пальцы нащупали край ящика, на котором лежало несколько исписанных листков и сложенная вчетверо серая газетная бумага. Я поднесла ее ближе к глазам. Свет, сочившийся сквозь окно, был скудным, предзакатным, мутно-синим, какой бывает только в Петербурге в конце осени, когда день сминается в ком за считаные часы.

«Красная газета». Среда, 15 ноября 1922 года.

Буквы были мелкими, краска мазала пальцы дешевой сажей. Глаза скользнули по колонкам: сводки о продпунктах, борьба с бандитизмом на Лиговке, декреты Совета Народных Комиссаров о твердом курсе советского червонца, о нэпмановской торговле, о нормах дровяного довольствия для государственных служащих первой категории.

Рядом с газетой лежала серая картонка — расчетная книжка Петрокоммуны. Фамилия была выведена фиолетовыми чернилами с каллиграфическим нажимом бывшей институтки: «Вяземская П. С. Профессия: воспитательница. Прикреплена к распределителю при Военно-академическом корпусе».

Двадцать второй год. Ноябрь. Петроград.

Значит, не больничный морг. Не реанимация на Ваське после гипертонического удара. И старинный дорожный хронометр, который я держала в руках перед тем, как сердце оборвало привычный ритм, не просто сработал пружиной — он замкнул петлю.

Я встала в полный рост, придерживаясь за холодную железную спинку кровати. Голова слегка закружилась, в ушах тонко зазвенело, но тело — это странное, легкое, чужое тело — слушалось изумительно. Колени не ныли, спину не тянуло привычной тяжестью, суставы были гибкими и послушными.

В углу комнаты, между высоким темным шкафом и занавешенным углом, темнело высокое зеркало-псише в потемневшей ореховой раме. Стекло снизу доверху покрывали серые пятна слезшей амальгамы, оно было мутным, запыленным, но отражение держало крепко.

Я шагнула к нему.

Из глубины рамы на меня смотрела незнакомка. Очень молодая женщина, которой на вид нельзя было дать больше двадцати шести лет. Острое, исхудавшее до прозрачности лицо, белое, как снятое молоко, с лихорадочным темным румянцем на скулах. Большие, глубоко посаженные глаза странного пепельно-серого цвета, окруженные тенями бессонницы. Губы сухие, обветренные, но правильные, строгие. Темно-каштановые густые волосы были заплетены в две растрепавшиеся тяжелые косы, спускавшиеся по плечам тонкой ночной сорочки из грубого неотбеленного полотна.

Лицо было красивым той тонкой, породистой красотой, которая в эти голодные годы казалась почти приговором: тонкий хрящ носа, высокая посадка бровей, лебединая шея институтки. Но стоило мне вглядеться пристальнее, как морок девичьей хрупкости рассеивался.

Взгляд.

Из зеркала на меня смотрели глаза женщины с полувековым грузом памяти. В них не было юношеского испуга, не было слезливой растерянности девочки, потерявшей семью в пожаре Гражданской войны. Там застыло спокойствие человека, который уже хоронил близких, который выстаивал бесконечные очереди, вытаскивал родных из больниц, считал копейки до зарплаты и научился главному правилу выживания: слезы отнимают тепло, а тепло здесь — единственная твердая валюта.

— Ну здравствуй, Полина Сергеевна, — тихо, вслух сказала я.

Голос прозвучал глуховато, хрипло от долгого молчания, но тембр был грудным, не писклявым.

Тело досталось молодое, не знавшее еще ни тяжелых родов, ни возрастного износа, а вот потроха этой жизни предстояло разгребать мне. И разгребать трезво.

На спинке единственного стула с продавленным плетеным сиденьем висело платье. Простое, глухое, темно-серого саржевого сукна, сшитое по дореволюционным образцам институтских пансионов. На левом локте виднелась аккуратная, крошечными стежками положенная штопка — прежняя хозяйка явно берегла эту вещь, как зеницу ока. Рядом лежал жесткий холщовый передник и белый полотняный воротничок, тщательно выстиранный, но пожелтевший от времени.

Я начала одеваться без суеты, методично, как солдат на привале.

Сначала плотные чулки, закрепленные резинками чуть выше колен. Потом нижняя юбка из бязи. Ботинки обулись туго — тонкая кожа задубела от холода, и чтобы протолкнуть ногу, пришлось попотеть. Крошечные пуговки на штиблетах я застегивала с помощью сломанной шпильки, которую нашла на полу у комода: пальцы быстро занемели от ледяного воздуха, слушались скверно, но через пять минут обувь сидела на ноге плотно, как влитая.

Платье село идеально по фигуре — узко в талии, плотно в плечах, с сухим прикосновением жесткой шерсти к ключицам. Воротничок я приколола двумя медными булавками, затянула тесемки фартука на пояснице. Взяла с ящика деревянный гребень с редкими зубьями, быстро расплела тяжелые косы и туго, туго стянула волосы на затылке в строгий гладкий узел, заколов его костяными шпильками. Ни один локон не должен был лезть в глаза.

Лицо в зеркале мгновенно изменилось. Девочка исчезла. Появилась строгая, собранная, знающая себе цену женщина, чья опрятность в этом склепе выглядела как вызов разрухе.

Окно комнаты выходило во двор-колодец. Стекла, заклеенные крест-накрест серыми полосами бумаги, чтобы не выбило взрывной волной, покрылись изнутри толстой коркой инея. Я подышала на стекло, протерла кружок подолом фартука и заглянула наружу.

Внизу, в глубоком гранитном мешке двора, клубился сизый чад. Из подвальных окон высовывались железные трубы таких же времянок, как у меня, сыпали искрами в стылый воздух, пахло гарью торфяников. По мокрому, засыпанному смерзшимся навозом булыжнику двое красноармейцев в длинных, волочащихся по земле шинелях и остроконечных суконных шлемах-буденовках с синими суконными звездами тащили на волокуше пару мокрых березовых кряжей. Их ругань долетала глухо, вязко, перемежаясь карканьем петроградского воронья.

Это был настоящий, непричесанный, голодный двадцать второй год. Мир, где старое рухнуло в пыль, а новое пахло карболкой, дегтем и казенным пайком.

В комнате было не больше шести градусов тепла. Изо рта шел пар. Если прежняя владелица этого тела умерла здесь от пневмонии — неудивительно. В таких условиях здоровый человек зачахнет за неделю, если сложит руки и начнет жалеть себя.

Я подошла к буржуйке. Заслонка была распахнута, внутри чернела кучка мерзлой золы. Рядом стояло пустое ведро из-под керосина, в углу валялись три сосновые щепки и ржавый кухонный нож. Дров не было. Ни полена.

Значит, в доме нет хозяина, способного организовать снабжение, либо прислуга окончательно распоясалась, бросив умирающую девчонку вымерзать в углу.

И в эту самую секунду за толстой дубовой дверью, выходившей в коридор, что-то глухо ухнуло.

Звук был тяжелым, словно с высоты опрокинули комод или упало человеческое тело. А следом за этим коридор взорвался пронзительным, захлебывающимся, звериным детским воплем:

— Ма-а-а-ма! Не надо! Огонь! Maman!

Крик был не капризным — так кричат дети, когда ужас перехватывает горло, превращаясь в физическую судорогу. В голосе звенели колокольчики настоящей мозговой истерики, когда сознание отключается, а маленькое сердце начинает колотиться за двести ударов, грозя разорваться в груди.

Следом за детским воплем послышался сердитый, старушечий визгливый голос, перемежаемый бессмысленным крестным знамением:

— Да что б тебя разорвало, нехристь малая! Опять колотится! Господи Иисусе, сгинь, пропади, вражья сила... Варвара, тащи ложку, зубы ей разожми, язык прикусит, оглашенная!

— Сама держи, старая! Она кусается, ровно волчонок! Александр Аркадьич вернется — обеих под трибунал спустит за нее!

Бестолковая суета, топот войлочных шлепанцев по паркету, грохот опрокинутой посуды и этот непрекращающийся, сипнущий детский крик, от которого внутри у меня всё мгновенно подобралось и встало на дыбы.

Материнский инстинкт — штука въедливая. Его не сотрешь сменой тела и эпохи. Когда рядом истошно орет чужой ребенок, брошенный на растерзание глупым перепуганным бабам, взрослая женщина не рассуждает о судьбах родины.

Она идет наводить порядок.

Я сорвала со спинки кровати серую толстую шаль, туго набросила ее на плечи, скрестив концы на груди и завязав их узлом на пояснице — так руки оставались абсолютно свободными, а спина была закрыта от сквозняка.

Ручка двери была латунной, массивной, ледяной, словно кусок речного тороса. Замок щелкнул сухо, дверь подалась с тяжелым стоном несмазанных петель, обдав меня волной еще более свирепого, стылого сквозняка.

Коридор генеральской квартиры напоминал бесконечный тоннель. Темный паркет, вытертый до серого дерева по центру, дубовые панели по стенам, пустые овальные рамы, из которых были вырезаны или вынуты картины, и глухой, уходящий вдаль полумрак, рассекаемый лишь полоской желтого копотного света из приоткрытой двери в самом конце.

Туда я и пошла. Быстро, бесшумно, не сбивая дыхания, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчетливая злость, которая всегда помогала мне выдерживать самые страшные удары судьбы.

Время страха прошло. Начиналась работа.

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Гувернантка : сильнее Генеральской воли» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.