Время убивать

Карточка книги Завершена
7глав
≈ 150страниц
416 тыс.знаков
Русскийязык
03.10.2026добавлена
4просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Роман «Время убивать» написал Эннио Флаяно; с итальянского его перевёл Геннадий Федоров.

Начало книги

I. Напрямик

I. Напрямик 1

Меня удивляло, что я остался в живых, и томило ожидание помощи. Особенно томили деревья, вдоль глубокого оврага торчавшие везде, куда долетели и где смогли удержаться в земле их семена. Жара, эта размягчающаяся атмосфера, которую не мог умерить даже утренний бриз, придавала деревьям вид набитых соломой чучел животных.

Как только грузовик перевернулся на повороте первого спуска, зуб снова начал ныть, и теперь нестерпимый приступ боли (может, невралгическое нетерпение) побуждал меня покинуть это место.

— Ухожу, — сказал я, вставая.

Блаженно куривший солдат, уже готовый разделить со мной перипетии нового приключения, помрачнел.

— Куда? — спросил он.

— Вниз к реке.

Реки еще не было видно, но она струилась внизу, в своем промытом веками русле под присмотром какого-нибудь ленивого крокодила, выслеживающего прачек. Я надеялся поймать грузовик и на нем пересечь долину. Нужно было попасть на место к вечеру, иначе пропадал один из четырех дней отпуска, который мне дали для поисков зубного врача.

Да, нужно было идти. В белом небе за долиной виднелся край возвышенности. Река прорезала себе путь вокруг гор, оставляя их сухими. Между двумя склонами было несколько километров, сколько точно, я не знал, потому что, прикидывая расстояние на глаз при таком свете, четко прописывающем самые мелкие детали, можно легко обмануться. Пять, может, шесть километров. А за склоном спокойная тыловая жизнь вблизи складов. Попадешь туда, и слово “воскресенье” снова обретет смысл. Там я снова найду кровать с простынями, газетный киоск. И дантиста.

Солдат не хотел оставаться один.

— Подождите, — сказал он, — кто-нибудь проедет.

Я посмотрел на грузовик, стоявший колесами на откосе, и покачал головой: никого не было. Промелькнул только полковник, скучный как генерал. А настойчивость солдата начинала меня раздражать. Факт совместного спасения не казался мне поводом для взаимной демонстрации фотографий, рассказов о своей жизни, обычного трепа о возвращении домой. И все же было жаль бросать его здесь.

— Так вы оставляете меня одного?

Я начал собирать вещи: ранец, ремень с револьвером. Искал предлога, чтобы оправдать бегство, но предлог был неважный, я сказал, что если найду грузовик внизу у реки (водители часто останавливаются там помыться), то вернусь за ним. Солдат сделал вид, что поверил, и это его неожиданное, не особо дружелюбное согласие заставило меня покраснеть. Откровенно разочарованный, он холодно пожал мне руку. Через полсотни шагов поворот дороги закрыл от меня обоих, солдата и его грузовик, с тех пор я их больше не видел.

Далеко ли еще до моста? Я мог пойти напрямик, хотя не очень доверяю африканским коротким дорогам. Со стороны реки к трассе вели какие-то тропы, мелкими петлями спускавшиеся к лесу.

Я решил пренебречь всеми короткими путями и через пару часов (жара усиливалась, деревья пугающих размеров выглядели еще более старыми и маслянистыми, сделанными из папье-маше, как святые забытой религии) заметил, что лесок стал гуще, а дорога сделалась песчаной и горячей. Неожиданно передо мной явилась река. И стройка дополнительного моста через нее.

Среди вековых деревьев стоял еще один крест, а под горячим песком в ящике из-под мясных консервов и галет лежал еще один труп. Какой-то солдат, остановившийся здесь со словами “Я больше не могу” и страдальчески умолявший сержанта, а потом и лейтенанта, а потом и капитана, чтобы ему дали отдохнуть. Что-то в этой природе возвещало (может, серый песок или почки деревьев), что покой ему действительно уготован. Те, кто упаковывают в ящики галеты и мясо там, за многие тысячи километров отсюда, не знают, как эта древесина бесценна. Сама по себе древесина так непрочна! А ящик служит вечно, обладатель хотя бы одного такого может снабдить палатку чудесным предметом мебели, а в период затишья устроить между книгой и кисетом с табаком портрет любимой. Обзавестись любимой не так трудно, как добыть деревянный ящик.

Машин не было, ни одной. Из-за жары рабочие прекратили работу и теперь обедали. Недавно прибывшие, судя по еще не выброшенным солнечным очкам. Все сидели перед палатками, болтая с карабинером блокпоста, по-прежнему недоумевая, как их занесло в такую даль, на эту землю, так непохожую на воображаемую ими Африку.

Итак, ни одного грузовика. Рабочие сказали, что грузовик со стройки уехал недавно, и действительно, еще слышался шум двигателя, но уже вдалеке, на первом подъеме.

— А когда он возвращается?

— Завтра утром, — сказал рабочий, удивленный моим незнанием таких мелочей. — Он вернется завтра утром с провизией и почтой.

Провизия и почта. Через ткань кармана я потрогал последнее письмо от нее. Оно пришло позавчера. Длинное письмо, густо исписанное ровным почерком, круглыми хрупкими буквами, все страницы заполнены до краев, без полей, письмо, которое хочется читать и перечитывать. Но если нет грузовика, придется остаться. Мое терпение иссякало, а путешествие терпело крушение. Я объяснил, откуда иду, растолковал всю важность моего скорейшего прибытия на плоскогорье, рассказал о дорожном происшествии. Лица мостостроителей оставались бесстрастными. Конечно, я и не ожидал, что вызову особый интерес, а рабочие никак не реагировали и не предлагали выхода. В Африке полно перевернувшихся грузовиков.

— Маловероятно, чтоб в такое время здесь проехал грузовик, — сказал наконец карабинер. Он высказал разные предположения о том, могли или не могли мимо нас проходить автоколонны; растянувшись на земле, он разглядывал меня из-под надвинутой на лоб каски.

— А если я направлюсь вверх, то где встречу первые грузовики?

— Километрах в двенадцати на самом склоне стоит гарнизон, — сказал карабинер и медленно зевнул.

Двенадцать километров — это часа три ходьбы, а при такой жаре и все четыре. Да и время не лучшее для начала подобного рода предприятия, но нужно было решать.

— Как, по-вашему, за сколько времени я дойду?

По первым же ответам стала понятной бесполезность моего вопроса, но задал я его потому, что уходить не хотелось и я искал повод задержаться. Рабочие шутливо переругивались на диалекте, даже в этом случае находя рациональные аргументы. Они упрекали друг друга в плохом глазомере (тоже нашли предлог для шуток) и в конце концов согласились, что часа за четыре я доберусь.

— Если пойдете быстро, то и дойдете быстрее, — произнес голос за моей спиной.

Я обернулся. Голос, который вовсе не отдавал иронией, принадлежал скромному светловолосому парню. Встретив мой взгляд, он запнулся. Проглоченные на спуске таблетки от зубной боли напрочь отбили аппетит. Внизу жара была невыносимой. Я приблизился к первому подъему, не удалившись от палаток и на сотню шагов, когда услышал, что меня зовут. В мою сторону бежал светловолосый рабочий. Подбежав ближе, он выдал:

— Если пойдете короткой дорогой, сэкономите половину времени.

И остался стоять, глядя на меня и ожидая расспросов об этой короткой дороге.

Где я видел этого парня? Это лицо доброго трудяги, попавшее мне на глаза, может, когда я выглядывал из окна поезда. А может, я был слишком доверчив к его единственной в своем роде красоте? Позже я часто вспоминал об этом парне (с повадками услужливого официанта), но хотел бы упредить любые предположения о важности его появления в моей истории. Это был всего лишь рабочий, пожелавший оказать услугу и показать мне дорогу напрямик. Упаси меня Всевышний вызвать подозрение, что он сыграл роль большую, чем роль простого статиста, и что именно его вмешательству обязано все случившееся со мной в дальнейшем.

Через две минуты мы дошли до развилки, где нам предстояло расстаться. Я предложил ему сигарету, он неловко закурил, пы-хая, как делает некурящий человек. Взяв сигарету из вежливости, он смотрел на меня глазами награжденного подчиненного.

— Вы не ошибетесь дорогой, — сказал он как бы в благодарность.

И несколько смущенно добавил шутливое наставление, которое было здесь в ходу:

— Держитесь вони от гниющих мулов.

— Знаю, спасибо.

Какое-то время назад случился падеж мулов службы снабжения, и все тропы в Африке воняли падалью, недоеденными ночными хищниками останками осляков, кишевшими червями и скалившими зубы черепами.

— Что ж, удачи вам, синьор лейтенант. — И рабочий бегом удалился.

Это пожелание привело меня в плохое расположение духа: мне казалось преувеличением взывать к удаче в таком случае. Я шел не на битву и не на покорение альпийской вершины. Нужно было лишь пройти по короткой тропе и добраться до вершины возвышенности. Найти грузовик, чтобы в тот же вечер разрезать страницы книги, лежа в постели, в настоящей постели, впервые после восемнадцати месяцев бивачного комфорта.

И все же после брошенного рабочим пожелания, как бы приглашения принять вызов судьбы, был соблазн вернуться назад. Из суеверия я коснулся дерева, но растения в этих лесах сделаны из папье-маше, это подлинный задник вертепа Вселенной.

— Только бессовестный бутафор мог расставить их на этой земле у черта на рогах, — сказал я и решительным шагом ступил на тропу, ведущую напрямик.

2

Я шел уже, наверное, с час, когда увидел хамелеона. Милая зверушка. Он пересекал тропу с осторожностью вора-домушника, крадущегося по карнизу облюбованной гостиницы. Спокойный, но изрядно напуганный этой полной подвохов Африкой, он аккуратно переставлял одну лапку за другой. Вид моих башмаков не мог его обеспокоить больше, чем уже обеспокоил, и внушить ему дополнительные сомнения относительно необходимости продолжать путь. Он долго осматривал башмаки, не уверенный, стоит взбираться на них или нет, и повернул назад. Он вверял себя моей чести. Я не решился бы ударить его или воспрепятствовать ему в его усердных поисках пропитания.

— Сигарету?

И я вставил зажженную сигарету ему в пасть. Дымя, он очень дипломатично ушел, еще больше напуганный жизнью, готовый выплюнуть окурок ради мухи, готовый на все, сморенный ленью и он!

Я посмотрел на часы, они показывали десять. Значит, я отшагал уже час и двадцать минут. Тропа была узкая, иногда она раздваивалась, чтобы скоро соединиться вновь, достаточно удобная, слишком удобная тропа с несколькими короткими подъемами и длинными ровными отрезками. Именно эта ее особенность заставила меня думать, что я ошибся. И уже полчаса не попадались останки гниющих на солнце мулов. Разумеется, мулы не дохнут возле километровых столбов, не лежат на равном удалении вдоль дороги, даже если и приучены к военной дисциплине. Вы можете найти в одной яме сразу трех, ведущих таинственную беседу, а потом пройдете с десяток километров и не встретите ни одного. Скорее всего, я ненамного поднялся над уровнем реки. Может, на сотню метров. Возвышенность была передо мной, она виделась все отчетливее, хотя лесок часто ее закрывал.

Я продолжил путь, полагая, что однажды выбранная кратчайшая дорога не обсуждается. Я мог неожиданно выйти на склон холма рядом с какой-нибудь дымящейся полевой кухней, может, к стоянке грузовиков, — таковы эти тропы.

Я выбросил из головы мысль о неверной дороге и шел дальше. Усталости не было, напротив, воздержание в пище делало ноги проворными, а тело легким, да и вещей в моем ранце было немного. Мешал револьвер на боку, хотелось сунуть его в ранец, но я был один, более того, в незнакомом лесу, среди опасностей, которые невозможно предугадать, да и не нужно, чтобы не омрачать себе путь к четырем дням свободы. И еще эта зубная боль, глухая и ноющая, временами доводившая до скулежа. Таблеток оставалось три.

А если вместо хамелеона мне попалась бы утренняя гиена, утомленная поисками падали и готовая пойти на компромисс со своими вкусами? Еще больший ужас вызывает ее помет на тропе, на который абориген указывает вам с гримасой отвращения.

Нет, никаких гиен. Они бродят только по ночам, и жаль, что не говорят о литературе, как оставленные вдалеке друзья, иначе было бы чем заняться во время бессонницы.

Да, я ошибся, ошибся во всем. Во-первых, в том, что пошел по короткому пути. Во-вторых, в том, что выбрал именно эту тропу. Действительно, она ни разу не пересекла дорогу, как я наивно предположил раньше. Поэтому мне не удастся остановить какой-нибудь грузовик, например, тот, чей приглушенный шум долетал до меня сейчас. Он был, по меньшей мере, в трех километрах от меня и шел на подъем.

Охваченный необъяснимым беспокойством, я проследил за шумом, но, поскольку тропа сворачивала на север, то есть к возвышенности, я возобновил путь. Да, с направлением вышла промашка, но не надо драматизировать события, дойду за пару часов, теперь тропа шла на север и становилась все круче.

Перейдя пересохший поток (там оставалось несколько луж с довольно чистой водой и кучка зеленых деревьев, все тех же проклятых деревьев, пусть и зеленых), я вновь зашагал по тропе, шедшей круто вверх через густой, усеянный термитниками лесок. Какая-то черная птица с криком отделилась от дерева и полетела вперед искать насеста. Было ощущение, что за мной следят, но, может, так казалось от усталости и из-за упрямо ноющего коренного зуба. Я стал насвистывать, и скоро мне в голову пришли приятные мысли, в первую очередь, об отпуске. Потом мысль о жгущем карман письме, которое можно перечесть прямо сейчас, дорогое письмо, оно всегда было при мне. Я попытался разобрать несколько неясных, поспешно нацарапанных слов, которым придавал очень большое значение. Может, те немногие слова могли ответить на все тревожившие меня вопросы, но, как обычно, после того, как я разобрал их, пришло разочарование, — особого значения не было в словах, торопливо выведенных рукой очень спокойной женщины.

— Печально, — сказал я.

Теперь в лесу росли высокие кусты, закрывавшие обзор, что заставило меня еще раз остановиться и обдумать свое положение. Я находился в долине притока реки, следовательно, удалился как от моста, так и от возвышенности, поскольку ее вершина сливалась теперь с далекими горами. Русло лежало в ложбине, пробитой текущим с севера притоком. Подо мной виднелась небольшая речушка, почти скрытая растительностью.

Древний покой в этих местах. Все как в самый первый день, день сотворения мира. Должно быть, спуститься вниз к речушке нетрудно, но какие соображения могли привести туда людей? Вряд ли необходимость переправиться или рыбная ловля, которой здесь никто не занимается, меньше всего нужда утолить жажду, поскольку вода есть в избытке на возвышенности, и как место поселения речной берег никого не мог прельстить в этой жаркой зоне. Удовольствие от экскурсии? Местные жители не любят шумных сборищ. Спустившись к берегу, я нашел бы там лишь следы животных и ничего больше. Похоже, туда не вела ни одна тропа, и мне пришлось бы самому ее прокладывать. Но чего ради? И все же мелькнула мысль спуститься, так укоренилась во мне страсть к бесполезным предприятиям. Разве только я один такой неудачник? Хотя теперь-то начинаю подозревать, что это именно так.

Легкий бриз вызывал рябь в одном месте на совершенно спокойной поверхности воды. Присмотревшись, я решил, что это гниющий ствол дерева. Но ствол скользнул и исчез — значит, крокодил, а может, только игуана. С высоты трудно оценить размеры.

“Наверное, ждет меня”, — подумал я, и мысль показалась забавной. Однако смеяться не хотелось, и я побрел лесом дальше.

Тропы больше не было.

Это стало тревожить меня до такой степени, что я прошел километр, может, два назад в направлении моста, стараясь идти на подъем. Слишком поздно вспомнил я о предосторожности, которую должен был соблюсти раньше: изредка оставлять на растениях обрывки бумаги. Сколько раз мы смеялись над нашим командиром, когда он пробирался через лес с рулоном бумаги, через каждые пятьдесят шагов оставляя обрывки и даже нумеруя их. Теперь на поиски верной дороги уйдет уйма времени. Шагал я быстро и, если бы дошел хотя бы до первого потока, понадобилась бы еще пара часов, чтобы вновь оказаться у моста под ироничными взглядами рабочих. Светловолосый парень спросит меня: “Вы что-то забыли?” — и больше не скажет ничего. Вернуться назад — хорошее решение, надо только найти ручеек. Но поток зарождался именно в том месте, где я его пересек. Если я не найду это место, о ручье бесполезно и говорить.

Было и другое решение: пробраться вверх прямо к возвышенности. Возвышенность не была миражом, она существовала и, преодолев перепад высотой в четыреста или пятьсот метров, я мог бы ее достичь. Я смело поднялся на первый горб и оказался на другой площадке, похожей на ту, что я только что оставил, такой же плоской и пустынной, с такими же деревьями. Вот так, преодолевая террасы одну за другой, я думал добраться до цели, может, сейчас будучи к ней ближе, чем надеялся.

— Смелее! — громко сказал я.

Раздраженный своей достойной экскурсанта промашкой я решил выбираться, идя на подъем к вершине возвышенности, по крайней мере, до того, как солнце спрячется за следующую. Приободрившись, я возобновил подъем, но, оказавшись на третьей террасе, понял, что потерпел фиаско.

Прямо передо мной высилась базальтовая стена. Слева терраса шла наклонно. Я мог пойти по тропе направо, но стоило ли добавлять еще одну неудачу к уже достаточно неудачному предприятию? Незачем еще больше удаляться от моста. Я мог попытаться пройти слева, но и это было бы тоже бесполезно, потому что тропа не огибала стену, а терялась в глубоком обрыве. Искать выхода у этой обжигающе горячей стены с риском для жизни? “Решайся и возвращайся назад”, — сказал я себе.

Теперь, хоть и не хотел обольщаться, я унюхал-таки вонь от падали мула. Может, то было спасение. Я повел глазами, и рука сразу дернулась к револьверу, екнуло сердце. Прислонившийся к валуну, на земле неподвижно сидел абиссинец, подпирая тощую голову рукой и внимательно глядя на меня одним открытым и вторым прикрытым глазом.

Стена отразила мой крик, абиссинец не шевельнулся. Только стая воронов похоронным фейерверком взлетела за моей спиной. Птицы сразу вернулись на место.

Я поспешно отошел и наткнулся на второй труп. Он лежал, растянувшись и тыча в небо неподвижной рукой. За ним еще один воин лежал ничком в вечном покое, уложив голову на предплечье, может, вслушиваясь в слова того, чья рука указывала в небо. Они лежали среди остатков своего лагеря, среди пустых жестянок из-под керосина и пепелища костра между камнями. На камнях кастрюля, в которой какое-то варево уже давно перестало вариться.

В этот раз остановившаяся взглянуть на меня с симпатией белка не вызвала у меня улыбки. Я повторял себе, что если поддамся панике, то здесь и останусь. Если бы я бросился бежать (что мне действительно хотелось сделать), если, подавляя страх, принялся бы кричать, что вышло бы тогда? Нужно было спокойно все обдумать, отдохнуть немного в тени мало-мальски дружелюбного дерева. Я пытался сохранить остатки самообладания, которые, похоже, терял. Вдобавок остановились часы.

Но что там за шум? Я напряг слух, силясь услышать успокаивающий гул грузовика, но он был очень далеко, слишком далеко!

Я развернул топографическую карту, дабы найти на ней реку и селение на возвышенности, которые и были моей первоначальной целью. Несколько тропинок шли от реки, я нашел переправу, то есть место строительства моста. Все было очень приблизительно, речушки не наблюдалось, а названия тропинок говорили о том, каким романтизмом вдохновлялся топограф. Выпустить карту со многими пробелами было нельзя, и он по своей прихоти снабдил ее короткими фразами:Возможное стойбище пастухов илиМесто сборища страусов. Только тогда я понял, что карта была очень старая, изданная, наверное, с полвека назад.

Рассмеявшись, я воспрянул духом и немного успокоился. Но должен добавить, что звук моего голоса, такой чужой в этом месте, быстро пресек мою зыбкую радость, и я погрузился в еще более мрачное беспокойство. “Я не выберусь отсюда”, — думал я. Мысль провести ночь рядом с трупами и на рассвете увидеть указывающую в небо руку показалась мне невыносимой. Я еще раз посмотрел на карту, там значилась тропинка, может, именно та, с которой я сошел раньше, или короткая дорога, по которой я не сумел пройти. Она называлась Харгез.

Я побрел назад, прошел обе террасы и снова углубился в лес. Спустя час, смертельно уставший, уселся возле термитника.

3

Как я раньше не заметил ту густую чащу зеленых деревьев? Такой пышной листве не разрастись без воды, а где вода, там всегда есть тропа. Найти тропу, пусть хоть пастушью, страусовую, крокодилью или тропу без названия, тропу, на которой будет валяться падаль мула обозников или сидеть солдат, читающий газету месячной давности! Набравшись духу, я рискнул бы побеспокоить его и сказать: “А здесь недурно?”

Собрав вещи и вдруг приободрившись, я побежал к деревьям, но, сделав несколько шагов, остановился. На земле лежал конверт, вынутый из кармана несколько часов назад и выпавший из рук, когда я перечитывал письмо. Бросалось в глаза мое имя, подчеркнутое ее рукой, и я подумал тогда, что именно эти два слова выделяли меня среди всех человеческих существ, в этом мрачном лесу они провозглашали меня живым, и это было самое желанное послание, какое я мог получить в тот момент. Кроме того, оно говорило мне, что я находился близко от “моей” тропы, более того, она была там, за деревьями и лужами. Между этими милыми деревьями начиналась жизнь, и каждая вещь обретала свое истинное значение, даже мой страх. А те абиссинцы вверху были всего лишь тремя мертвецами. А может, письмо хотело как-то иначе помочь мне, а я не понимал как.

Я побежал, машинально передвигая ноги, но был вынужден снова остановиться. За деревьями была женщина, она мылась.

Моего присутствия она не заметила. Она мылась нагишом в одной из луж, присев на корточки, как доброе домашнее существо. Глядя на нее, я подумал, что она сможет показать дорогу, и мне не придется возвращаться к мосту. Моющаяся женщина, здесь это зрелище весьма заурядное, оно означает, что где-то поблизости есть селение.

— В этом лесу чего только нет, — заметил я и продолжил наблюдение. Присев, я обнаружил, что по-настоящему устал после бесполезной утренней ходьбы.

Женщина неторопливо набирала руками воду и выливала ее на грудь — казалось, она увлечена этой игрой. Наверное, она была здесь давно, решила помыться без спешки, получая удовольствие от бегущей по телу воды и в то же время не заботясь о беге времени. Она не замечала моего присутствия, а я стоял и пялился на нее. Весьма заурядное зрелище, но лучшее из тех, что мне до сих пор доводилось видеть. Поскольку было непохоже, что забава заканчивается, я закурил сигарету и решил тем временем отдохнуть.

Женщина поднимала руки и обливалась водой, повторяя движения с меланхоличной монотонностью. Так она развлекалась и, наверное, выказывала любовь к себе. Она мылась как-то странно, растирая свое тело как чужое, как это делала бы мать семейства. Но в этом однообразном занятии были короткие перерывы. Когда к ближней луже подлетел напиться ворон, женщина бросила камень и попала в него. Ворон резко взмыл ввысь и устроился на ветвях дерева. Женщина накричала на него, замолчала и снова неторопливо принялась мыться.

К чему ее беспокоить? У нее была очень светлая кожа, но я не придал значения столь удивительной детали в том лесу. Женщин с такой светлой кожей я встречал только в горах Гондара, где, как я думаю, под португальским владычеством сделались светлыми как кожа, так и устремления живущих там женщин. Как-то в тех чудесных долинах ко мне подошла женщина и сказала одно только слово: “Брат”. И добавила улыбку, еще не лишенную застенчивости, и, как будто ей ни до чего не было дела, продолжала смотреть, возлагая на меня полную, почти неизбежную ответственность.

Для удобства женщина собрала волосы в белый тюрбан. И вот что я думаю об этом сейчас: тот белый тюрбан подтверждал ее существование, иначе я воспринял бы ее как часть пейзажа, какой видишь перед тем, как поезд влетает в тоннель. Хлопчатобумажный платок определял ее облик, тогда я еще не знал, что потом он определит все. Я не мог этого знать и любовался естественным изяществом женщины, которая умела с одним только свернутым на голове платком выглядеть одетой и послать призыв мне, наблюдавшему за ней.

Когда она встала и принялась мыть живот и ноги, я заметил, что она очень молода, однако ее движения неторопливы, как у зрелой женщины, что можно было объяснить духотой того жаркого дня. Потом я заметил, что она красива, даже очень красива, а может, это одиночество вынесло за меня такое суждение за неимением выбора. Нет, она действительно была одной из тех красавиц, красоту которых люди с робостью признают и относят ко временам весьма отдаленным, еще не полностью погребенным в памяти; может, из тех красавиц, которых мы видим в сновидениях и не знаем, принадлежат ли они прошлому или будущему, потому что осторожность рекомендует нам не исключать эту вторую возможность. Никаких сновидений, я бодрствовал, а женщина мылась армейским мылом в нескольких шагах от меня. Я видел ее светлую, сверкающую кожу, кровь с молоком, “привыкшую к меланхолии этой земли кровь”, — подумал я.

Наверное, она не знала о своей красоте. Ее зеркалом была эта лужа или дешевое зеркальце, дававшее искаженное отображение. Еще ни один мужчина не дрался за нее, мужчины ее племени избегают ревности, они трезво оценивают все обстоятельства и события. Вынужденные жить среди драматичной природы, свои желания они не драматизируют. Наверное, у нее есть муж и дети. Хотя нет, слишком молода, если бы у нее были дети, она не оставила бы их в деревне, они были бы сейчас с ней и галдели или клянчили у меня монетку или что-нибудь поесть.

Заметив меня в кустах, она продолжала спокойно мыться, не обращая на меня внимания. Я чуть не рассмеялся и подумал, что один из нас, но только не я, мог бы быть миражом. А разве она не похожа на тех красоток, которых солдаты приглашают, чтобы вместе сфотографироваться, или для иных целей?

Я докурил сигарету и пошел к ней: чтобы выйти на тропу, нужно было пройти рядом с ней. Она оставалась в луже и продолжала свою однообразную забаву. Любовалась скатывающимися с тела струйками и была тем довольна. Ее мысли, если они были, лениво текли мимо моей персоны. Женщина не предполагала, что в этот миг долина казалась мне совершенно ненастоящей, созданной желанием, в котором я никогда не осмелюсь себе признаться. Она действительно не предполагала, что я вожделею к ней, или не двигалась специально, для того чтобы внушить мне уважение к своей безмятежности. Бегущая женщина привлекает преследователя, даже подстегивает его. Инстинктивно она должна была понимать это и потому не двигалась, ожидая моих действий. Или думала, что я могу ясно высказать свои желания.

Я был “господин” и мог настоять на своем. Если бы я не хотел идти за ней к ее хижине и сказал бы: “Хочу взять тебя в жены на месяц или два”, то она должна была идти за мной, ни о чем не спрашивая. Ее отец принял бы в ладонь несколько монет, и женщина безропотно пошла бы за мной. Абсурдная мысль, потому что ведь не вернешься же с ней в лагерь и не войдешь в палатку с криком: “Эспозито, неси еще одно одеяло”. А через пару ночей, устав ее прятать, я стал бы искать возможности отделаться от нее, уступив какому-нибудь ушлому складскому офицеру. И мы увидели бы ее прохаживающейся с зонтом в подбитых гвоздиками, несколько великоватых туфельках и даже сохраняющей в них равновесие. Нет, красавицу из сновидений разумно оставить на подушке (или в лесу), а не вести напоказ: рискуешь давать слишком много объяснений. Я мог бы и отослать ее в деревню. И все оговоренное время она хранила бы мне верность.

Я подошел и спросил:

— Ну как, хорошо здесь?

Женщина улыбнулась, но было ясно, что она ничего не поняла. Я показал ей на возвышенность, она кивнула. Но это было ничего не означавшее “да”. Оно подтверждало только, что она видела то, на что я ей указывал. Ей ничего не оставалось сказать, кроме этого “да”. Ее устраивало все, на что бы я ни указал, вправо или влево, там или тут. Она смотрела на меня прищуренными глазами.

— Ади? (“Ади” значит “селение”, одно из немногих знакомых мне слов.)

— Ади? — повторила женщина тихим голосом, из-за чего показалась не такой молодой, но более желанной. Она снова кивнула, и только. Было нелегко дать ей понять, чтобы она показала мне, в какой стороне находится селение. Не стесняясь своей наготы, она встала, подошла и указала рукой куда-то мне за плечо.

Я ничего не увидел, кроме острых вершин за рекой. Но, вглядевшись, на расстоянии около километра заметил заросший деревьями холм. Наверное, там была деревня. Мне представилось несколько хижин, вроде временного стойбища пастухов. Но было не время идти туда теперь, когда тропа найдена и я мог вернуться к мосту и поймать грузовик. А селение, если оно было, лежало не по дороге к возвышенности, а в направлении реки. Странно, что в том месте стояли хижины, может, недавно построенные напуганными приближением войны беженцами с возвышенности.

Я не видел ее обнаженного тела, но чувствовал беззаботную грудь у моего плеча. Я тронул ее. Женщина убрала мою руку со своей груди почти с ужасом и снова встала в лужу. Может, моя рука дрожала, но теперь женщина была в луже и, если бы я попросил ее показать что-нибудь еще, например, реку, она из нее не вышла бы. Женщина больше не улыбалась.

“Нужно идти, — подумал я, — ничто не удерживает меня здесь, и уж тем более самое тривиальное зрелище моющейся женщины”.

Но, как я ни старался отрицать, теперь мысль о верной тропе уже не была моей главной мыслью. Ветер донес шум грузовика. Я ругал себя за то, что не остался на мосту, ведь в это время я давно уже был бы на возвышенности. Это уже второй грузовик, ревевший мотором на подъеме, а сколько их проехало за те часы, что я блуждал в этой долине. Я посмотрел на мою еще мокрую ладонь и решил помыться. Там была еще одна лужа с чистой водой, я снял рубаху и подумал: “Так будет лучше. И не получу солнечного удара”.

Женщина заинтересовалась, увидев целый кусок мыла, но не решалась попросить его у меня. Я бросил ей этот кусок (у меня был еще один), она снова намылилась, смеясь, понюхала мыло и застыдилась, что уступила очарованию принадлежащей мне вещи. Она начинала признавать мои права. Может, потому, что здесь люди считают наши машины сверхъестественными созданиями, работающими по Божьему повелению, — в силу мистического восприятия действительности они не слишком этому дивятся, по крайней мере, до тех пор, пока эти машины не начинают бросать бомбы и стрелять. Но бутыль, мыло, о, эти вещи сделаны человеком, Бог здесь ни при чем, они сделаны “господами” и демонстрируют их превосходство.

Я смотрел на нее, чистота ее взгляда оставалась первозданной. Я спросил себя, как можно так искренне изображать невинность, и снова подумал, что она мираж, мираж для фотографов. И все же моя рука хранила форму ее груди и, к несчастью, хранит ее и сейчас.

Я начал одеваться, пора было действительно уходить. Реальность была иной, женщина уже должна была знать торопливые запросы солдат или строителей моста и размер вознаграждения. Жаль. Не отрывая взгляда от женщины, я подумал о письме в кармане. Она рассмеялась бы. Мы всегда вместе смеялись над некоторыми воображаемыми случаями.

Разве можно запретить мужчине удовлетворить свои желания, если от них не остается следа, если они незначительны по своей сути? По возвращении она спросила бы меня: “Ну что, женщины в тех краях действительно красивы?” — и не стала бы ждать ответа, как если бы мы уже обсудили эту совершенно неважную тему. Это была бы даже не измена, а дань тоске изгнанника.

Я собрал вещи и помахал женщине на прощанье. Она признательно улыбнулась в благодарность за оставленное несравненное мыло. Не успел я сделать несколько шагов, как женщина начала одеваться. Все очень просто: сначала натянула на себя тунику, потом обернула вокруг тела широкую хлопчатобумажную тогу. Она была одета так, как когда-то одевались женщины Древнего Рима, достигавшие Судана или этих краев вместе с охотниками на львов или римскими проконсулами.

— Жаль, — сказал я, — что мы живем в столь разных эпохах!

Наверное, она знала все тайны, которыми я пренебрегал, не углубляясь в них, пренебрегал, как жалким наследством, чтобы удовольствоваться тривиальными, всем известными истинами. Я искал знание в книгах, ее знание было в ее глазах, смотревших на меня с расстояния в две тысячи лет, оно было как свет звезды, которому нужно столько времени, чтобы долететь до нас. Думаю, именно эта мысль задержала меня, я не смог уйти от этого образа.

Я оглядел ее. Она надевала тунику, и на мгновение ее голова пропала в складках ткани, осталось только голое тело. Грудь с трудом проходила в поясе, так что ей пришлось прижать ее руками. Я подошел, забрал у нее тогу, которую она собиралась надеть, расстелил ее на земле и силой усадил на нее женщину.

Я прикоснулся к ней, она оттолкнула меня и начала вставать. Помрачнела. Я грубо усадил ее, как и в первый раз меня охватила дрожь, она отталкивала меня, но мое так грубо выраженное желание не оскорбляло ее, она не ждала от меня соблюдения приличий. Она отталкивала мои руки потому, что так Ева отталкивала руки Адама в похожем на это месте. Наверное, она делала это, чтобы придать большую важность происходящему, ведь сопротивление — элемент игры, а может, просто боялась. Но боялась чего? Конечно, не насилия — это был более глубинный страх рабыни, уступающей хозяину. Она должна была заплатить свою часть контрибуции в войне, в которой ее мужчины терпели поражение. Или я рассуждал слишком мудрено? Это армейское мыло… Разве только страхом я вознаграждал ее?

У меня в кармане лежали две серебряные монеты. Я сунул их ей в ладонь. Не то. Казалось, она испытывала сильное искушение их взять, но все же монеты вернула. В ее жесте было что-то, чего я не понимал. Ненависть к “господам”, разрушившим ее хижину и убившим мужа? Страх, что ее увидит кто-то из жителей селения, на которое она указала? Я поднял ее на ноги и повел в густые заросли. Она покорно шла за мной, но когда я снова попытался взять ее, стала вязко, упрямо сопротивляться. Она защищалась мягко, не веря в успех и, как мне казалось, думая о чем-то ином.

Я спросил, замужем ли она, эту фразу я знал. Она энергично покачала головой. Тогда какое препятствие стояло на пути удовлетворения моих достаточно справедливых желаний?

— Давай, подруга, смелей, библейская сцена слишком затянулась!

Я перестал что-либо понимать и отпрянул. Она улыбнулась, и напрасно, я вновь принялся за свое, а она опять начала сопротивляться. Может, как и все солдаты-завоеватели в этом мире, я полагал, что знаю психологию завоеванного народа? Я чувствовал себя слишком непохожим на них, чтобы допустить, что они имели другие мысли, кроме внушенных первобытной природой. А может, я считал этих людей слишком примитивными. Но я должен был настоять на своем; ее глаза смотрели на меня с расстояния в две тысячи лет с немым упреком за наследство, которым пренебрегли. Я заметил, что в ее вялом сопротивлении была еще и надежда не выдержать и поддаться мне.

Почему я не понимал этих людей? Они были грустными животными, состарившимися на безысходной земле, они были великими ходоками, хорошо знавшими короткие пути; может, они и были народом мудрым, но очень уж древним и нецивилизованным. Никто из них не брил своей растительности, слушая последние известия, их завтрак не становился более аппетитным от листа бумаги, еще пахнущего типографской краской. Они могли жить, довольствуясь лишь сотней слов. По одну сторону — Красота и Добро, по другую — Уродство и Зло. Они забыли свое славное прошлое, и только полная предрассудков вера давала их опростившимся душам силу выстоять в полном чудес мире. В моих глазах было на две тысячи лет больше, и она это чувствовала.

Наверное, как доисторические создания, попавшие на танковый склад, они поняли, что их время ушло, и впали от этого в безутешную тоску… Нет, слишком просто, мне этого никогда не понять.

Ее сопротивление продолжалось и могло бы продолжаться еще: я тоже стал думать о другом. Однако все как внезапно началось, так же внезапно и закончилось, а женщина старалась не смотреть на меня.

4

Во мне родилось что-то, что не должно было умереть. Я смотрел на лес и видел, будто его сотрясает не причиняющее зла землетрясение. Вороны прекратили беспорядочные полеты и стали по очереди подлетать к ближним лужам; заинтересованный нашей неподвижностью, один ворон спланировал над нами и повис в воздухе, хлопая крыльями. Потом тяжело возобновил полет.

Я думал, во мне родилось что-то, что не должно умереть. Родилось от контакта с этой темнокожей женщиной. Или я что-то обрел? Я спрашивал себя, почему она лежит, не открывая глаз, а когда открывает, не смотрит на меня; тем временем ее руки, недавно чужие, теперь искали, обнимали меня, страшась моего ухода, боясь, что я могу покинуть ее, как это бывает в таких случаях, когда остается только мучительно обдумывать свою ошибку.

Я услышал далекий шум машины и решил, что нужно уйти сейчас же, но не мог пошевелиться, наверное, от истомы; женщина была рядом, молчаливая и апатичная. Когда я понял, что только она могла удержать меня, то решился уйти, пока не было поздно, пока я не дал отвести себя в ее хижину и не остался там на все четыре дня отпуска, а может и дольше, — пока не смирился со своим поражением. Я встал, она едва взглянула на меня из-под прикрытых век и закрыла лицо руками. Еще через миг (я сказал себе, что слишком устал, и мне нужно отдохнуть) я снова был рядом с ней. Неторопливо и нежно она обняла меня. Было жарко, и я заснул.

Мне приснился давний, беспорядочный сон. Он пугал меня, но я не хотел, чтобы он оборвался, и надеялся на его продолжение. Я видел во сне глубокие реки, берега, каких я никогда не видел, края, откуда трудно вернуться в действительность. Существовала ли возвышенность и грузовик, который увезет меня? Существовало ли что-то другое? Я спускался на берег притока, приветствовать меня выходил крокодил, потом он исчезал, как древесный ствол, оставляя радость от встречи, отпускающей мне мои грехи.

Я проспал немного, может, минут двадцать. Женщина тем временем оделась и теперь стерегла мой сон. Я раздраженно посмотрел на нее, она казалась погруженной в свои мысли, которые с самого начала меня не касались. Я пошел к луже умыться, в другой луже набрал воды для питья и выпил много, хотя вода была тепловатая. Почувствовав голод, я достал из ранца галету и банку мясных консервов, но мясо раскисло от жары, тогда я открыл банку с фруктами. Женщина следила за мной взглядом зрителя, присутствующего на демонстрации фокусов. Мяса она не захотела, взяла персик, и в ней вдруг появилось что-то новое, какая-то неуверенность. Может, она предпочла бы тушеное мясо одного из тех пугающих, иссохших на солнце абиссинцев?

Здесь положением вновь овладел я. Нас объединяла память, но банка консервов воздвигала высокую, непреодолимую стену отчуждения между нами. Насытившемуся, мне хотелось уйти. Меня ждала книга и болтовня в столовой гарнизона, где можно встретить даже такого приятеля, который не спросит, когда закончится вся эта история, и не будет надоедать рассказами о своих похождениях.

Я должен был идти, подобрал ранец. Женщина ничего не сказала. Она знала, что это не могло длиться долго, не была удивлена моим неожиданным решением и не упрашивала меня остаться. Может, ей все было безразлично, хотя еще совсем недавно ее руки неистово сжимали мое тело. Я не мог понять, откуда такая неистовость. А теперь она смотрела на меня так же, как и вначале, когда я спросил ее, хорошо ли ей в этом лесу. Теперь все кончено. Ее разочарование проявилось, только когда я попрощался с ней и поймал себя на том, что второй раз за день покидаю человека, пытаясь превозмочь чувство вины. Сначала бросил солдата с его грузовиком (может, они еще ждали помощи), теперь оставлял позади эту женщину и две тысячи лет. “Да, две тысячи лет, — подумал я, — но прошедших. И не стоят ли больше мои четыре дня?” Я рассмеялся. Положившая подбородок на сжатые руками колени женщина казалась погруженной в свои мысли.

— Уже поздно, — заключил я, — и ничто меня здесь не держит.

В моих глазах женщина была мелочью, а мой грех — незначительным. Даже природа была такой же, как и раньше, недружелюбной и постаревшей, заброшенной и выжженной солнцем, не допускавшим больше двусмысленностей. Женщина же была только женщиной, у нее было имя, постель, а эти лужи были ее жалким морем. Все становилось иллюзорным и, когда я вспомнил, что в двух часах пути нес службу карабинер, я даже улыбнулся.

Я снова достал из кармана две серебряные монеты, снова сунул их в ее ладонь. Она еще раз взглянула на них с искушением и, поколебавшись, вернула. Она не хотела ничего и, к сожалению, я был горд этим.

Я сел рядом с ней (только на минутку, попрощаться) и открыл ранец. Было ли в том ранце что-то, что могло ей приглянуться? Я извлекал все подряд, каждый раз делая знак, что она может взять то, что я ей показывал. Пару трусов? Рубашку? Полотенце, воистину свадебный подарок? Маленькую Библию оксфордского издания? В ней не хватает всего одной страницы, пошедшей на самокрутку, что огорчительно. Но этого совсем не видно. Шерстяную фуфайку? Тогда, может, предметы туалета? Зубная паста или одеколон “Ландыш”? Нет. Прорывающаяся сквозь серьезность ее лица улыбка, она как луна, выглядывающая из-за грозовых туч. Никакой зубной пасты. Тогда… Нет, не это, оставим эту связку писем. Может, шорты? Да, она захотела шорты.

“Слишком мало”, — подумал я и показал ей часы. Это были очень плохие часы, они останавливались в самый нужный момент, в чем я убедился именно в тот день. Уже давно я подумывал купить другие, и нынче же куплю их в Асмаре. Может ли быть лучшая возможность избавиться от часов, обессмысливающих само понятие времени? Они заслуживали того, чтобы их оставили в этом лесу.

Женщина смотрела на часы как завороженная. Это было слишком, размер подношения лишал возможности отказаться, и ее печаль по поводу моего неожиданного ухода меркла перед этой немыслимой жертвой. Дешевые часы, пунктуально останавливавшиеся именно тогда, когда в них была наибольшая необходимость. Стоило переспать с женщиной, и вот они покидали меня. Существовала ли лучшая возможность избавиться от них?

Я застегнул ремешок на ее запястье, ее грудь трепетала от радости. Тогда я полагал, что понял движущую силу этой женщины. В тот день, вернее в тот час, оставляя позади отрочество, она переступала порог своей молодости, и ее жесты принадлежали и тому и другому возрасту, то медленные, то живые, еще полные неудовлетворенного любопытства. А через миг она была уже очень далекая, удаленная на две тысячи лет и удивленная тем, что находится плотью своей рядом с мужчиной, одетым в коричневое полотно. Когда я, склонив голову, застегивал ей часы, она посмотрела мне в глаза долгим взглядом, и у меня промелькнуло неприятное чувство, будто я одеваю обручальное кольцо.

Она ведь не хотела ничего больше? Теперь я мог уйти.

Я ошибался. Женщина ни на секунду не допускала, что таким вот образом я расплачивался с ней. Напротив, она думала — я слишком поздно понял это, — что вещи были залогом того, что я не уйду. А когда увидела, что я действительно ухожу, издала крик, перевернувший все у меня внутри. Она подбежала ко мне, схватила за руку, прижалась ко мне всем телом, я опять ощутил плечом ее свободную под туникой грудь. Она что-то говорила, я ничего не понимал из ее страстных слов. Чтобы заставить ее замолчать, я кивнул в знак согласия, да, останусь еще ненадолго, солнце высоко и, кроме прочего, мне достаточно добраться до моста засветло.

Она отвела меня обратно к деревьям, и все началось сначала. Снова боязнь упасть в эту многовековую реку, снова радость падения и уверенность, что выходить из нее бесполезно. После я снова заснул, и опять ее грудь над моей головой оставалась стеречь мой сон.

5

Когда я проснулся, женщины не было. Моим первым подлым движением было проверить, не взяла ли она что-то, я пошарил в ранце, все лежало на месте.

Воздух был другим, не жарче, чем раньше, а таким, как если бы земля потягивалась от первого дыхания ночи. Солнце приближалось к горизонту, а шум в долине становился глуше. Вместо того чтобы восстановить силы, сон сделал веки тяжелыми, появилась горечь во рту и ломота в теле, я чувствовал себя разбитым. Подбежав к луже, я умылся и сменил рубашку, превратившуюся в комок грязи, замешанной на поту. Я торопился уйти, но отсутствие женщины оставляло чувство неудовлетворенности, как если бы все произошедшее было плодом моей фантазии, обязанной длительному воздержанию.

Нужно было уходить, слишком уж много воронов сидело на этих ветках. А доспать можно на стройке, я уже придумывал объяснения для любопытных рабочих: потерял бумажник, из-за этого два раза прочесал всю тропу взад и вперед. На рассвете грузовик отвезет меня на возвышенность, оттуда другой грузовик — в Аксум, в Адуа, потом в старое поселение, где найдется кровать, ресторан и книга. Может, и женщина? Нет, этот пункт программы уже выполнен, я даже испытывал угрызения совести, чувствуя в ранце связку дорогих писем. Впрочем, заверял я себя, этот день, наверное, будет вычеркнут из памяти раньше других. И все же, если бы женщина появилась из-за деревьев и сказала: “Останься”, не остался ли бы я? Именно неуверенность в этом расстраивала меня. Не то чтобы женщина приобрела особое значение в моих глазах, нет, я начинал бояться, что она имеет нехорошие намерения, и чувствовал в себе не только неспособность расстроить их, но и нежелание это делать. Но какие намерения? О них нельзя было спросить у деревьев и воронов, у всей этой природы, которая только и говорит что о твоей победе, а сама принимает сторону побежденных.

Женщина спешно приближалась со стороны потока. Такая видная в своей римской накидке, но с босыми ногами. Она шла ко мне и что-то несла, я толком не разглядел что. Подойдя, она присела и открыла соломенную корзинку. В ней лежали яйца и пресный хлеб, какой местные жители пекут, бросая раскаленные камни в пшеничное тесто. Хлеб был еще теплый.

Она не сомневалась, что я подсяду к ней. Подразумевалось без слов, что я с благодарностью приму даяние, и пока я пил яйца (думаю, это самое муторное действие, какое можно совершать, когда на тебя смотрят), женщина, сложив руки на животе, смотрела на меня так, как смотрят довольные родители на своего малыша, не отпихнувшего полдник. Она смотрела на меня, прищурившись, и я заметил, что в отличие от насыщенного темно-коричневого цвета глаз всех местных женщин, у нее они очень светлые, серо-зеленые. Оставили свой знак португальские предки, или римский проконсул, или охотник на львов. Меня все больше удивляло, что такая принцесса опустилась до жизни в этой низине, когда в городе любой генерал или водитель был бы весьма рад взять ее под свое покровительство. Из-под тюрбана выбивались пряди волос, значит, она не заплетала их в косички.

— Дай посмотреть, — сказал я и потянулся снять тюрбан.

Она резко оттолкнула мою руку, сама сняла тюрбан и неловко, как на чужую голову, быстро накрутила полотно, но я успел заметить, что у нее гладкие, без косичек волосы.

Наше вынужденное молчание становилось неловким. Тогда я сделал то, что делает каждый солдат в чужой стране: взял блокнот, нарисовал собаку и показал рисунок женщине. Она сказала:

— Келби.

Отлично, келби. Тогда я нарисовал курицу, она сказала:

— Доро.

Великолепно, продолжим. Я нарисовал голую женщину и указал на волосы, нос, шею, рот. Когда я дошел до других частей тела, она засмеялась, прикрыв рот ладонью, и не ответила. Я нарисовал рыбу, луну. Нарисовал крокодила.

— Харгез! — воскликнула испуганно она, как если бы крокодил мог сойти с рисунка на землю и принять свои истинные размеры.

Я перевернул страницу. Ей нравилось смотреть, как быстро я рисую и, едва я набрасывал новую фигурку, она сразу называла то, что я хотел изобразить, чтобы сэкономить мои усилия. Так заполнились несколько страниц. Всякий раз, когда я намеревался выйти за пределы приличия в нашей игре, она смеялась, закрывала рот ладонью и не отвечала. В продолжение нашей игры я чувствовал, как она прижималась ко мне, ощущал ее теплое тело, когда она опиралась на меня, чтобы лучше разглядеть рисунок; но ее совсем не интересовало, как эти вещи называются на моем языке. В конце концов она забрала у меня карандаш и нарисовала закорючку, которая, вероятно, обозначала крест, коптский крест. Она хотела дать мне знать, что она христианка.

— Очень хорошо, — сказал я, — как можно не быть христианином во время войны?

Она не поняла, и было бессмысленно разъяснять ей эти глупости. И потом, меня сморила усталость.

С момента ее возвращения я мог уйти. А теперь представьте себе нежелающий входить в прорезь жетон, и вот наконец после многих попыток вам удается впихнуть его в прорезь, — так и солнце упало в тот момент за горизонт, не выдержав своего затянувшегося участия в комедии африканского заката. Стемнело, стало больше шорохов, вдалеке послышался первый вой готового к услугам шакала, в этих краях он заменяет свист паровоза и вызывает такое же желание уехать. Только тогда я заметил, что фонарик не горит, — скорее всего, сломался при аварии.

Я был в ловушке, а мог быть уже у моста. Разве что женщина согласится проводить меня. Я нарисовал мост и показал ей рисунок. Ткнул себя пальцем в грудь, так объясняя, что я и мост — одно целое, я должен идти к нему, мы должны встретиться. Она кивнула несколько раз в знак того, что поняла. Но было непохоже, что она собирается встать, это ее совсем не касалось.

Раздраженный, я взял ее за руку, жестами дал понять, что ей придется проводить меня хотя бы до того места, где была дорога, но, вероятно, женщина подумала, что я хотел отвести ее к мосту, чтобы провести с ней ночь в моей палатке, и это предложение должно было показаться ей абсурдным. Она оставалась непреклонной, какой виделась мне раньше, упрямой и неприступной.

Я разозлился и подтолкнул ее, заставив сделать всего несколько шагов, потому что потом она остановилась, глядя на меня из-под прищуренных век взглядом испуганного животного, который было трудно выдержать. Ничего поделать было нельзя. Кругом стояла темнота, и ночь обещала быть безлунной. Я присел выкурить сигарету. Негоже обвинять женщину, если я сам этого захотел. Видя, что я успокоился, она подошла ко мне и снова указала на селение за деревьями.

Я покачал головой, нет, я не настолько глуп, чтобы ввязываться в такое нездоровое приключение. Спрятать труп офицера не займет много времени, достаточно отнести его всей гурьбой на съедение крокодилу. И никто никогда не спросит аборигенов, не видели ли они меня в этих краях.

Так, значит, женщина хотела отвести меня прямо в нору какого-нибудь заносчивого воина? Я нащупал рукой оружие и почувствовал уверенность в себе: семь зарядов плюс запасная обойма при мне, патроны смазаны, револьвер почищен.

Вдалеке снова поднялся шакалий вой. “Еще рано”, — подумал я. Хотя бывают ночи, когда шакалы торопятся с охотой.

Тем временем женщина встала и сделала мне знак следовать за ней. Поскольку она направлялась не в сторону селения, я подчинился.

Пройдя сотню шагов, мы оказались между высокими валунами, еще горячими от тепла зашедшего солнца. Один из валунов имел гладкую выемку, под сводом которой могли найти приют два-три человека. Женщина дала мне понять, что я могу лечь спать под сводом.

Предложение показалось мне вздорным, и я взбунтовался.

— Мост, — повторил я несколько раз и снова толкнул ее.

Она с улыбкой увернулась и стала собирать сухой хворост и ветки, которые сложила недалеко от валуна. Она собиралась развести костер, скорее всего, чтобы успокоить меня, а может, следуя свойственной женщинам склонности к домашнему уюту. Я протянул ей коробок спичек и оставил ее делать свое дело. Огонь разгорелся, и я воспользовался этим, чтобы сварить в котелке кофе. Часть налил ей, она выпила. Я должен был уступить, и эта уступчивость, добавлю, начинала мне нравиться даже слишком: по поведению женщины я понимал, что она намеревалась остаться со мной. Она отходила собрать еще сухих веток и всякий раз, бросая свою ношу на землю, улыбалась мне.

Все же мне не удавалось избавиться от нарастающей тревоги, а поскольку в происходящем сошлось так много по сути незначительных обстоятельств (ночь, зуб, враждебные звуки в лесу, муки всего злоключения, продолжавшегося дольше запланированного времени), я решил поскорее успокоиться. Кроме всего прочего, не было большой разницы между ночевкой на стройке или сном под открытым небом. Наверное, у реки комары кусали бы сильнее. Здесь же я получил преимущество лежать на незагаженной земле — эта мысль могла показаться очаровательной людям, которым в родных краях приходится ездить на трамвае по четыре раза на дню. Здесь ты человек, и понимаешь, что значит быть человеком, потомком победителей динозавров. Ты мыслишь, двигаешься, убиваешь, пожираешь мясо животного, которого за час до этого настиг живым, даешь знак, и тебе подчиняются. Ходишь без оружия, и сама природа боится тебя. На здешней земле, кроме тебя самого, нет других зрителей. И это льстит твоему тщеславию.

Могучий хозяин собственной жизни, ты доволен собой и делаешь все, чтобы себя не разочаровать. Окружающие наводят скуку, вынуждают делить с ними славу, которой ты хочешь владеть неделимо, поэтому ты счастлив в своем одиночестве. И в результате остаешься здесь навсегда.

Вероятно, меня можно упрекнуть в излишне цветистом фантазировании. Я мог бы в красках рассказать о своем приключении приятелям в столовой. Все рассмеялись бы. А батальонный врач громче всех, он всегда смеется больше всех, когда слышит истории, превосходящие его скромное воображение. Великий соня, медосмотры он проводит в пижаме, проклиная солдат, лишающих его любимых домашних сновидений. Он отпечатал в Неаполе сотню карточек, в которых говорится: “Поскольку все рассказанное вами весьма грандиозно, а также представляется вполне правдивым, настоящее свидетельство выдается в твердом убеждении, что это доставит вам удовольствие”.

Я разразился смехом, и женщина посмотрела на меня. Освещенная пламенем костра, она казалась еще красивее.

“Ты не понимаешь, — подумал я, — что можешь быть душой общества”.

Меня растрогало воспоминание об оставленных в лагере друзьях, о милых братьях по оружию, чьи имена я, наверное, однажды забуду, но не браваду и бескорыстие их дружбы, напрочь лишенной какого-либо интереса, в то время казавшейся прологом другой, вряд ли достижимой жизни.

А может, я промолчу и завтра на рассвете продолжу жить, как если бы предыдущего дня не было вовсе, потому что тайно проведенный отпуск — самый лучший, да и, в конце концов, свое любопытство я уже удовлетворил.

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Время убивать» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.