Тункинская баллада
- Автор
- Татьяна Кононова
О книге
Шесть лет миновало, а материалы важной экспедиции так и не нашлись у геолога Гордина. Чтобы вернуть доверие и отыскать легендарное саянское золото, он решается возглавить партию в Забайкалье. Правда, в институте на него рассчитывают мало, и уж если в экспедиции начинаются необъяснимые события — Гордин ставит на кон собственную голову.
Катя, аспирантка-медик, несправедливо лишается своего места на кафедре. Чтобы распределение не определило её в провинцию, она слушает профессора и уезжает в экспедицию в роли врача, пока всё не решится.
Проницательная Катя и догадливый Гордин вскоре вычисляют, кто стоял за исчезновением отчетов, и разгадывают тайну саянского золота. Но расплата за знания может быть смертельной — как для них, так и для каждого геолога в партии.
Начало книги
I
I
Что же нам не жилось, что же нам не спалось?
Что нас выгнало в путь по высокой волне?
Нам сиянье пока наблюдать не пришлось,
Это редко бывает, сиянья в цене.
В. Высоцкий
В июне восемьдесят второго года жара так и не пришла. Небо над столицей висело низкое и серое, грузные тучи цеплялись за громоотводы и то и дело проливались долгим, затяжным дождем, отчего казалось, что лето промелькнуло, как одно мгновение, сразу же уступив место осени, и больше никогда не будет тепло. Даже в аудитории было прохладно, и приоткрытое окно качалось туда-сюда, едва слышно поскрипывая на ветру, который нес с улицы запах жареных пирожков с картошкой — а здесь, в аудитории, пахло мелом, книгами и типографской краской. Высокие окна с деревянными рамами выходили на внутренний двор, серого дневного света не хватало, и в окнах отражались желтые глаза ламп, мутные, неясные лица студентов и высокая, сухощавая фигура преподавателя, которая виднелась то в переднем, то в заднем окне.
Преподаватель прошелся до конца аудитории, взял с полки коробку и вынул несколько образцов, которые осторожно разложил на ладони. Они были темно-серыми, почти черными, с характерным металлическим блеском на ступенчатых плоскостях спайности, и в неживом, желтом свете ламп казались то синеватыми, то рыжеватыми — в зависимости от падения света и тени. Дойдя до кафедры, он выложил минералы на стол, взял мел и вывел на доске две похожих формулы, в состав которых входили в одну железо и марганец — в другую. В гулкой тишине раздавался только стук мела по доске.
Дописав формулы, Гордин, преподаватель практической минералогии и петрографии, слегка облокотился на стол спиной и, сунув руки в карманы, развернулся к студентам лицом. Лицо у него было мягким, интеллигентным и смугловатым, как и руки с навсегда въевшимся горным загаром, светло-русые волосы с проблесками ранней седины лежали мягкой короткой волной, носил он чаще всего светлую водолазку и темно-серые твидовые брюки, и оттого вся его внешность казалась нарисованной простым грифельным карандашом; выделялись только глаза — они были голубые, как и у многих светловолосых, но пристальный и цепкий взгляд придавал всему его облику удивительной серьезности и суровости для далеко не старого еще человека.
— Кто скажет, что это у меня такое? — спросил преподаватель, кивнув в сторону формул и выложенных в ряд минералов.
С третьей парты поднял руку серьезный молодой человек в пиджаке:
— Это вольфрамит. Он является вольфраматом железа и марганца, поэтому вы написали две формулы. Часть железа может замещаться марганцем, и в зависимости от этого меняются свойства минерала. Если преобладает железо — это ферберит, он более тяжелый, черного цвета, с металлическим блеском. Если марганец — гюбнерит, он светлее, с рыжеватыми и бурыми пятнами.
— Спасибо, Леша, хорошо, — кивнул Гордин. — А теперь давайте представим, что мы с вами в партии, обрабатываем шурф. Из снаряжения у нас лопата, молоток, нож и лупа. Кто сможет без химического анализа отличить вольфрамит от его ложного близнеца?
Взяв журнал, Гордин скользнул взглядом по списку фамилий. Он знал всех своих студентов поименно, и на его занятиях у всех набиралось достаточно оценок, потому что он часто давал ребятам практические задания и лабораторные работы, спрашивал у доски и мог поставить оценку за особенно хорошую реплику, даже если за всю пару она была одна. Но некоторые старательно отмалчивались, на контрольных и лабораторных с горем пополам переползали с тройки на тройку и во время устных опросов прикидывались мебелью.
— Отдельный урок по распознаванию вольфрамита нам проведет Александров, — Гордин поправил карандашом съехавшие на нос очки и поднял взгляд, отыскивая в аудитории тихого троечника Александрова. Тот сидел на задней парте у окна и самозабвенно рисовал, прикрывшись учебником и даже не слыша, что его вызвали. Его рука летала над бумагой, заляпанные чернилами пальцы двигались так быстро, что, не зная его увлечения, можно было решить, что он старательно конспектирует каждое слово.
— Витя, — окликнул Гордин чуть громче. Сосед по парте толкнул товарища в бок, и тот вздрогнул, мазнув по рисунку некрасивой, лишней чертой, посмотрел исподлобья:
— Олег Иванович, я не готов.
— Ты не готов посмотреть на минералы и сказать, чем они отличаются? — улыбнулся Гордин. По аудитории прошелестело негромкое хихиканье. Витя Александров удрученно покачал головой.
— Хорошо, я тебе помогу, — сказал Гордин. — Выходи, Витя, не бойся.
Витя с видом приговоренного к расстрелу медленно вылез из-за парты и пошел к доске, вся его одухотворенная увлеченность стерлась с лица, и лицо сделалось тоскливым, равнодушным, глуповатым. Гордину был хорошо знаком этот взгляд, взгляд человека, которому все равно. Он часто видел таких же, потерявших к происходящему всяческий интерес, не видевших смысла в том, будут они правы или нет. Равнодушие страшнее гнева, страшнее слез: люди кричат, когда им просто жизненно необходимо, чтобы их услышали, плачут, когда терпеть становится невыносимо, а когда все идет мерно, спокойно и слишком однообразно, человек увязает в этой трясине одинаковых дней и не видит ни того, что будет в конце, ни ставит цели на несколько дней и месяцев вперед, ни пытается что-либо изменить, потому что менять бессмысленно. Подтолкнув дощечку с минералами поближе к студенту, Гордин спросил:
— Какие два минерала ты проще всего отличишь друг от друга?
Витя подумал, наклонив голову набок, и выбрал из горстки похожих камней два, один из которых напоминал черное стекло, а другой поблескивал чистым металлическим блеском.
— Так, — кивнул Гордин. — А теперь поясни, чем они отличаются?
— Ну, — замялся Витя и повертел в руках оба минерала. Поднес их к свету, прищурился, почесал в затылке. — Этот мутный. Этот на стекляшку похож.
Смешки в аудитории стали громче и отчетливее. Называть камень стекляшкой не пришло бы в голову ни одному уважающему себя геологу. Александров покраснел и почти отшвырнул образцы обратно в форму:
— Не знаю, Олег Иванович. Я без понятия, чем они отличаются!
Гордин протянул незадачливому студенту один из минералов и тиски.
— Ломай, — сказал он. Витя взглянул на него так, будто он предложил этим самым камнем разбить окно.
— Ломай, — повторил Гордин. — И смотри внимательно на сколы.
Приложив усилие, Витя Александров разломил минерал на две части: сперва один камень, потом другой. От первого на руках остался легкий порошковый след, от другого на пол посыпалась мелкая крошка. Прищурившись и снова подняв обломки к лампе, Витя немного подумал и сказал:
— У этого скол ровный, гладкий, черный. У этого — крошится. И светлый, почти белый.
— Так, — подхватил Гордин. — И кто из них вольфрамит?
— Гладкий.
— А второго как зовут?
— Черный кварц? — неуверенно спросил Витя. Гордин покачал головой.
— Близко, но нет. Спасибо, Витя, хорошо, садись. В выносах черного кварца, особенно если это кварце-полевой шпат, могут встречаться его жилы. Это касситерит, — Гордин взял два обломка, почти одинаковых с виду, и продемонстрировал аудитории их такие разные сколы. — Касситерит несет в себе олово, он тоже темный и тяжелый, но у него совсем другая спайность, и по твердости он другой. Вольфрамит — хрупкий, дает ровный излом, и черта его — от серовато-коричневой до темно-буро-черной. Касситерит снаружи черный, а на скол даст такую вот серую крошку.
Гордин положил минералы в крышку от коробки и пустил по рядам. Студенты принялись всматриваться в черные и серые полосы, кто-то попытался покрошить более хрупкий касситерит перочинным ножом. Преподаватель, заложив руки за спину, неторопливо пошел среди рядов, рассказывая так, будто рассуждал наедине с собой:
— Вольфрамит — типичный минерал гидротермальных месторождений. Проще говоря, он образуется на поздних стадиях магматического процесса, когда от остывающей гранитной магмы отделяются горячие флюиды, насыщенные летучими компонентами. Гранитная магма более легкая и менее подвижная, чем базальтовая, в ее теле образуются кристаллы, в которых позже формируются другие ископаемые. Фтор, хлор, бор, вода — все это переносит вольфрам в виде комплексных соединений. Когда эти растворы в различных пропорциях попадают в трещины магмы, где падает температура и давление, вольфрамит кристаллизуется. И да — чаще всего в кварцевых жилах, в ассоциации с касситеритом, молибденитом, арсенопиритом.
— А если на местности нет вулканических пород? Вольфрам ведь может образоваться без магмы? — раздался вопрос из аудитории.
— Да, хорошее замечание, — кивнул Гордин, прогуливаясь от окна к шкафу с образцами и обратно. — Строго говоря, подобное оруденение всегда связано с гранитом. Вольфрам тяготеет к окисленным магматическим породам, обогащается их остатками. Поэтому, если на карте вы видите выносы гранитов, особенно лейкократовых, богатых кварцем и полевыми шпатами, то сразу можно думать о вольфраме. Геологическая разведка на вольфрам начинается с того, что вы ищете гранитные купола, внутри них рассчитываете определенные системы трещин, заполненных кварцевыми жилами. В этих жилах и сидит вольфрамит. Но, — Гордин сделал паузу и, повернувшись на подошве, неожиданно зашагал в другую сторону, — гранит может образовываться как магматическим способом, так и метаморфическим. Это более долгий процесс, если уже существующие горные породы, скажем, сланец или песчаник, под воздействием высоких температур и давления меняют свою структуру. В этих условиях минералы могут выкристаллизовываться внутри постоянно формирующихся полостей, и в итоге получается порода, похожая на гранит, пронизанная жилами других минералов.
— Олег Иванович, — вдруг с ближней парты подняла руку девушка, одна из немногих в аудитории. В геологоразведке женщины встречались не слишком часто, и те, кто в самом деле оставался, не пугался тяжелой работы, науки и постоянных командировок, всегда, без исключения были достойны уважения. Однако были и те, кто приходил на первый курс горного института по вполне понятным причинам, куда более приземленным, чем призвание по сердцу. Девушка с первой парты была, кажется, из первых: серьезное круглое лицо, большие умные глаза, простые, смуглые руки с коротко обрезанными ноготками. — А можно личный вопрос?
— Можно, — разрешил Гордин.
— Вы ведь специализируетесь на золоте, верно? И пособие у вас по благородным металлам Алтая и Саян. Тогда почему вольфрам? Почему ни разу с Нового года вы не сказали нам о сибирском золоте?
Гордин поправил очки и молча прошелся вдоль рядов, думая над ответом. Да, этой группе он читал минералогию и петрографию с Нового года, когда все слушания наконец-то завершились и его вновь допустили к преподаванию. А со времен своего студенчества он побывал в разных отраслях, но золото горных территорий оставалось самой интересной сферой, в которой ему довелось работать. Золото в природе встречалось десятками разных видов, однако настоящим чудом было золото самородное, и найти такую жилу в регионе, где изначально наличие золота вообще не рассматривалось всерьез, было чудом не меньшим. С золотом Гордин работал и в лаборатории, и в поле, и его преподавательская деятельность тоже пересекалась с этим благородным металлом: за последние шесть лет он написал два небольших пособия, которые, правда, пока что отказывались издавать по десяткам разных причин.
Гордин понимал, что причины все до одной такие ненастоящие и неискренние, что было бы смешно, если бы не было так обидно. Но пока что со всеми своими вопросами, идеями и предложениями отказы слышал чаще всего — и понимал, почему; и по той же причине вопрос застал его врасплох, но тем не менее в глубине души он был польщен тем, что его работы читали и знали.
— Потому что сейчас важный вопрос нашей лаборатории — расчет и разведка вольфрамовых руд на Восточном Саяне. Золото подождет, — ответил Гордин, немного помолчав, и голос его стал тише. Это была полуправда, потому что врать студентам о том, что вольфрам особенно нужен стране и поэтому страна бросает все силы на его добычу, он не хотел, но и правду сказать ему было тяжело, потому что по себе знал, каким некрасивым, гадким бывает разочарование в том, во что ты верил многие годы. Этим молодым ребятам, полным энтузиазма будущим геологам, которые наверняка принесут стране много новых научных и полевых открытий, еще не время знать, что иногда приходится выбирать между тем, что важно для тебя самого, и тем, что хотят видеть и слышать другие.
— Без вольфрама встанет металлообработка. Девяносто процентов вольфрама — это наша современная техника отечественного производства. В Прибайкалье, на Урале и в Казахстане у нас есть месторождения, развитая промышленность… На самом деле вольфрам и золото намного ближе, чем кажется, — добавил Гордин с улыбкой мальчишки. — Нередко они встречаются в одном рудном месторождении, а значит, если мы видим вольфрам и его количество постепенно увеличивается, то высока вероятность того, что мы придем к золоту.
Придет ли он еще к своему золоту, докажет ли, что вся его десятилетняя работа по разработке саянских месторождений шла не напрасно? Все это теперь казалось прошлой, чужой жизнью. А может быть, это сейчас он жил чужую жизнь: его исследования принимали в лаборатории, слушали доклады с явным снисхождением, как будто делали ему одолжение, принимая на заседаниях и круглых столах. Ему даже вернули место на кафедре и право преподавать, хотя он постоянно замечал косые взгляды и чувствовал себя лишним. Одна ошибка, и его сократят и хорошо, если оставят в лаборатории. Одно неверное, неосторожное слово — и все повторится.
Отпустив студентов, Гордин сделал вид, что никуда не торопится. Стер с доски формулы и схемы, сложил минералы в коробку по номерам, нарочито долго возился с ключом от шкафа и собирал портфель, краем глаза поглядывая в сторону третьей парты у окна: Витя Александров тоже медлил, тянул время, словно нарочно стремился опоздать на следующую пару, перебирал свои тетради, пока, наконец, из одной не выскользнул листок грифельной бумаги. Гордин поднял и, близоруко щурясь, присмотрелся: на неоконченном рисунке в кресле сидела женщина — немолодая, красивая, с мягкими, усталыми чертами не до конца прорисованного, но вполне угадывающегося лица. Из-под косынки выбивалась челка, виднелись морщины на лице, руки, большие, крепкие, тяжелые, покоились на коленях с книгой. От изображения веяло покоем и уютом родного дома.
— Олег Иванович… — пробормотал Витя Александров и, опустив голову, покраснел как рак. — Простите, я не слушал.
— Я знаю, — спокойно сказал Гордин и сел на парту напротив паренька. — Тебе не интересно?
— Нет, то есть, интересно, но… Вы правда хорошо рассказываете, — вконец смутился Витя, теребя пуговицу на пиджаке, — и правда все это очень увлекательно. Камни такие одинаковые, но такие разные, и как они появляются в глубине земли, это, конечно, настоящее чудо. Но не мое. Понимаете?
Витя учился с трудом, посещал занятия, но присутствовал исключительно географически, карабкался с тройки на тройку, на зачетах не списывал, но и знаниями не блистал, и не потому, что был глуп, а потому, что ему было все равно. Он учился механически, без интереса, без блеска, как человек, который выполняет неприятную обязанность. А в его рисунке сквозь бумагу и неживой карандаш светилась настоящая жизнь.
— Понимаю, — неожиданно кивнул Гордин. — Ты очень хорошо рисуешь. Кто это?
— Мама, — по нарочито равнодушному и апатичному лицу Вити промелькнула улыбка, и он взял из рук преподавателя неоконченный портрет с бережной нежностью, которую невозможно было скрыть. — Это так, эскиз. У нее скоро день рождения. Я хочу ей в подарок настоящий портрет написать. А пока думаю, ищу. Позу, масштаб, свет…
— Почему ты здесь? — спросил Гордин вдруг строго. — Зачем ты поступил в горный, если не хочешь быть геологом?
— Так получилось, — вздохнул Витя. — Отец у меня геолог, и дед был геологом. Я с детства был среди этих таблиц, минералов, проб. Отец живет горами, он ими грезит, дольше месяца в городе ему будто тесно становится. А мне — мне все равно. Я уважаю вашу профессию, — поспешил добавить он, заметив, как на лице преподавателя отразилось некоторое удивление. — Но сам себя в ней не вижу. Я могу рисовать горы, но работать в них… не могу.
Он произнес это с внезапной откровенностью, словно прорвал плотину, которую держал долгие годы. Гордин не удивился. Он смотрел в честные Витькины глаза и видел в них ту самую тоску, которую знал по себе — тоску человека, который делает не свое дело, который идет по чужой дороге, потому что ему не дали выбора.
Немного подумав, как будто решая, стоит или не стоит доверять этому человеку такое личное, такое сокровенное, что расскажешь не каждому близкому, Витя заговорил. Он рассказывал, что всегда хотел рисовать, что рисовал даже на практике, все эти камни и горы, а отчет написал с горем пополам и с помощью добродушных товарищей. Ему страшно говорить отцу правду, потому что у них в семье династия, и так повелось еще с дедовой юности, и не ему, Вите, обходить эти устоявшиеся семейные традиции. Потому что не хватит смелости. Чтобы нарушать правила, нужно иметь достаточно храбрости, но еще больше храбрости нужно, чтобы найти в себе силы пойти своей дорогой, не обижая правил дороги чужой. Гордин слушал, не перебивая. Он чувствовал, как внутри него поднимается знакомое чувство печальной горечи — это была та самая боль, которую он знал давно, та самая борьба между долгом и призванием, которая определяет судьбу человека. И если не выбрать свой путь вовремя и правильно, то потом всю жизнь будешь мучиться и жалеть о том, что когда-то не хватило силы духа или смелости.
И этот парнишка, который стоял теперь перед ним, стесняясь и пряча свой талант только потому, что талант не соответствовал положенному роду занятий, рисковал упустить свою возможность, на многие годы обрекая себя на работу, которая ему неприятна, на дело, которое не заставляет его сердце гореть и биться чаще. Да и, кроме того, работая небрежно и не имея достаточных, качественных знаний, он будет совершать ошибки, а ошибки в их опасной профессии полевиков и разведчиков недопустимы, они могут серьезно навредить не только самому незадачливому работнику, но и всей партии.
Одна подобная ошибка однажды стоила жизни дорогому для Гордина человеку.
— Я все это понимаю, — вздохнул Витя, ероша волосы на макушке. — Но что скажет отец?
— Он будет гордиться своим сыном, когда тот добьется успеха сам и по-настоящему, — серьезно ответил преподаватель. — Он боится не того, что ты не продолжишь семейное дело, и не того, что не станешь известным. Любой родитель хочет видеть своего ребенка в первую очень сильным человеком, человеком, который способен сам выбирать свой путь и нести за него ответственность. Если ты станешь заниматься тем, что тебе не нравится, это будет не ответственность, а тяжелая обязанность. Если же работа будет тебе по душе и по сердцу — ты добьешься куда больших высот, чем с отцовской помощью, но без собственной воли. Понимаешь?
В хмуром и задумчивом лице Вити Александрова что-то дрогнуло и изменилось: такое выражение бывает у тех людей, которые и в самом деле открыли для себя что-то такое, что в дальнейшем если не изменит их жизнь кардинально, то подтолкнет к новому и важному повороту. Гордин усмехнулся, глядя, как в глазах этого паренька, который никогда и ничем не выделялся среди своих более расторопных и увлеченных одногруппников, зажигается путеводная мысль. Витя бережно собрал свои рисунки, которых оказалось намного больше, чем только один листок с портретом мамы, аккуратно смахнул со стола крошки от разлома касситерита, которые испачкали его руки, и обернулся у выхода из аудитории:
— Спасибо вам, Олег Иванович. Большое спасибо!
— Удачи, Витя, — кивнул Гордин и, когда дверь за ним с тихим скрипом закрылась, еще недолго постоял один в тишине и вязком полумраке холодного июньского утра. Он был уверен, что лет через шесть-восемь Союз обязательно услышит о подающем надежды художнике-графике по фамилии Александров. И даже для него, преподавателя минералогии, никак не связанного с искусством, это будет лучшая благодарность от студента, который вовремя сделал выбор.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Тункинская баллада» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.