Прапорщикъ

Карточка книги Завершена
Серия
«На Берлин!»книга 3 из 4
27глав
≈ 155страниц
406 тыс.знаков
Русскийязык
30.09.2026добавлена
18.11.2026обновлена
4просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Два военных года остались за спиной. Сражение под Цорндорфом не выявило победителя, мне же достался горжет офицера вместе с прапорщичьим чином, и теперь я равно далёк и от нижних чинов, и от благородий.

Грядёт Кунерсдорф.

Начало книги

Глава 1

Глава 1

Новый чин — новые хлопоты. Причём, как оказалось, хлопот невыразимо больше, чем привилегий, и я даже засомневался, стоило ли вообще рваться в обер-офицеры.

Место моё отныне находилось при знамени, прапоре, но это в бою и на параде. В остальном прапорщик, как младший из обер-офицеров, служил затычкой везде, где требовалось офицерское присутствие, но не требовался опыт. Сходить начальником караула, дежурным по полку, по лагерю, организация конвоев, транспортов, приём и вождение рекрутских команд, сопровождение казны, надзор за рабочими командами. Присутствовать при экзекуциях. Короче говоря, успевать везде, при этом никакой реальной власти у прапорщика не было.

Хозяйство ведёт капитан, ну и фельдфебель с каптенармусом, наказание назначить — капитан, командир роты. Приказание через голову поручика не отдать, из полка отлучиться нельзя. Кроме чина, по сути, ничего у прапорщика и нет, ни людей в подчинении, ни имущества, ни денег.

А вот денщика — найми. Вернее, его надо выбрать из нижних чинов, а потом кормить и содержать, за свой счёт. Мундир купи, шляпу купи. Даже горжет и шпагу — купи. Стол — вскладчину с другими офицерами, иначе выпадешь из коллектива. Мы, конечно, пехота, в лютые загулы, подобно гусарам или гвардии, не уходим, но всё равно, затраты для вчерашнего мужика неподъёмные. Это при том, что жалованье регулярно задерживают, а выплачивают, наоборот, нерегулярно, потому что деньги в полковой кассе есть не всегда. Трижды в год офицер получал деньги, чтобы тут же их потратить, и получал только за выслуженное, то есть, если меня произвели в конце августа, то первое жалованье я получу не раньше января. Засада.

После сержантских восьми рублей в год, конечно, сто рублей звучали очень солидно, но я не обольщался. Видел, как живут офицеры, даже потомственные дворяне и помещики. У них жалованье использовалось только для того, чтобы раздать долги, причём долги росли быстрее, чем жалованье.

К счастью, я пока мог обойтись сержантским мундиром и тесаком вместо шпаги. Патент на моё имя из Петербурга ещё не пришёл, так что я теперь тащил службу «за прапорщика», являясь таковым лишь по полковым спискам.

И ротное знамя, зелёное полотнище с красными лучами по углам и золотым крестом с короной на красном поле, теперь стало моей постоянной головной болью.

Теперь я выходил к строю с другой стороны.

— Здравия желаю, ваше благородие, — с ехидной улыбкой произнёс новоиспечённый сержант Жуков, когда мы следующим же утром вышли на построение.

Его произвели в сержанты, Шестакова и Григория оставили в капралах, двух старых солдат, Духонина и Кузнецова, произвели в капралы. Место подпрапорщика осталось вакантным, а вот обер-офицерских вакансий не было, я занял единственную.

— Здравия желаю, Жора, — равнодушно сказал я, хотя мне очень хотелось послать его к чёртовой матери.

В каждом таком обращении я видел насмешку, а не всамделишное уважение. Для солдат и унтеров я окончательно стал чужим, для офицеров я пока ещё не стал своим. И не надеялся, что когда-нибудь стану.

— Справляешься? — спросил я, всё ещё переживая за свою роту.

Мне даже было немного не по себе от того, что третья рота оказалась в чужих руках.

— Стараюсь, — вздохнул сержант. — Но… Даже не ожидал, что так тяжко будет.

Вот и я не ожидал.

— Крепись, Жора, — хмыкнул я и умолк, пока наш тихий разговор не заметил поручик Ефимов.

В роте я был единственным офицером, вышедшим из мужиков, из подлого сословия. В полку — нет, в полку ещё был подпоручик Попов, старый гренадёр, отличившийся в шведскую войну, а вот в нашей третьей роте, да и в батальоне вообще — единственным.

И оттого я особенно остро ощущал себя чужаком. Чужой среди своих…

— Прапорщик Гусев, займите своё место, — холодно произнёс поручик Ефимов, исполняющий обязанности командира роты.

Не привык я пока смотреть на роту с фронта, видеть лица, а не затылки.

— Виноват-с… — буркнул я, занимая положенное место.

В строю заулыбались, но до смешков не дошло, смеяться над собой я бы не позволил никому. Всеобщее внимание оказалось приковано ко мне, и от этого было немного не по себе, каждый солдат в строю, ещё вчера равный мне, теперь оказался отделён от меня сословной стеной, почти неодолимой преградой. Гораздо большей, чем один чин или несколько метров пустого пространства.

Я занял место, с которого рота смотрелась уже иначе. После Цорндорфа третья рота Троицкого пехотного полка выглядела потрёпанной, но не сломленной. Солдаты успели уже привести себя в порядок, были готовы к бою, но внимательный взгляд всё равно выхватывал свежие бинты, обгоревшие ремни или новые заплатки на мундирах. На лицах было написано, через что прошли эти люди.

Цорндорф каждому запомнится надолго, здесь ещё не бывало настолько кровопролитных сражений. И каждый из этих солдат в строю вынес оттуда новые шрамы, если не на теле, то на душе. И я тоже.

Даже те, кто ещё недавно не отличал право-лево и забывал, каким концом направлять фузею на врага, теперь считался бывалым солдатом, нюхнувшим пороха.

— Сержант, докладывайте, — проворчал Ефимов, исподлобья глядя на Жукова.

Жуков сориентировался не сразу, видно, не понял, что от него требуется. Ладно хоть ему подсказал Иваныч, а поручик не стал заострять внимание.

— Ваше благородие, третья рота… Э-э-э… Построена, — доложил сержант.

Нет, должность он и в самом деле не тянул, во всяком случае, пока что. Но других сержантов у нас нет.

— Сорок девять в строю, шестеро в карауле, э-э-э… Пятнадцать в лазарете, трое под караулом, — закончил Жуков.

— Рвняйсь! Смирна! Вольна! — рыкнул Ефимов.

Сегодня на развод он вышел трезвым, но всё равно отчего-то был злой, как чёрт.

— Ея Императорского Величества указом объявляется… — проговорил поручик. — Слышите, нет? Сюда слушайте, чтоб вас…

Строй затих. Указы государыни зачитывались перед строем регулярно, но после баталии это был первый.

— В бывшей близ крепости Кистрина при местечке Цорндорф баталии… Кхм… Многие люди, бросив фрунт, — Ефимов свирепо зыркнул на роту. — Разбили в обозе бочки и упились до беспамятства, отчего своих били наравне с неприятелем, а иные оказались взяты в плен.

Уверен, в привезённом из Петербурга рескрипте всё написано гораздо пышнее. Но поручик зачитывал краткую выжимку, то, что нужно знать нижним чинам, так что все соизволения и высочайшие повеления он опускал.

— Впредь указано. Вина и водки нижним чинам без дозволения ротного командира не продавать и не покупать, — он облизнул пересохшие губы и продолжил. — Кто в походе или в бою отойдёт от фрунта к обозу, тот беглец и осуждён будет по Артикулу.

На офицеров указ, впрочем, не распространялся.

— За людей своих отвечают капралы и сержанты. Кто не усмотрит — тому быть штрафовану наравне с виновным, — закончил Ефимов и снова оглядел строй. — Всем ясно?

Строй промолчал, прикидывая, чем чревато нарушение такого указа. Да и обидно было, пожалуй, обычно после больших баталий и побед государыня объявляла свою благодарность своим верным солдатам. А здесь, выходит, только изволила гневаться за проступок, который совершила малая часть армии, в то время, как большинство солдат честно сражалось.

— Сержант, капралы, командуйте, — бросил Ефимов. — К маршу быть готовыми, до той поры — экзерциции.

Сержантам и капралам самим учёба не помешала бы, но они принялись разводить людей, а я не знал, что делать и куда идти.

— Гусев! За мной, — тихо приказал поручик.

Я пристроился за ним и Клеркером.

— Ваше благородие, а…

— Отвыкай. Говори «господин поручик», — перебил меня Ефимов. — Ты теперь, как обер-офицер, входишь в кригсрехт. Вот и идём… Хотя ты, как лицо заинтересованное, приговор выносить не будешь, только свидетельствовать.

— Понял, господин поручик, — ответил я.

— Ничего, Василий Петрович, обтешетесь ещё, — произнёс подпоручик Клеркер. — Если что непонятно будет — спрашивайте, у меня или у господина поручика. С удовольствием ответим на любые вопросы.

По виду Ефимова так не скажешь.

— Спасибо вам, Серафим Стефанович, — сказал я.

Пожалуй, один только Клеркер не считал зазорным общаться со мной или с другими нижними чинами, если, конечно, этим нижним чинам удавалось вызвать у него интерес.

— А кригсрехт это…

— В нашем случае — полковой суд, — объяснил Клеркер. — Странно, что вы этого не знаете, с вашим-то послужным списком.

Я изобразил смешок. Послужной список у меня и впрямь такой, что с военным судом я давным-давно должен был познакомиться, в качестве обвиняемого. Хотя… Я и так уже знаком, просто слова этого не знал.

— Кто разбирательство ведёт? — спросил я.

— Мейендорф, — коротко ответил Клеркер.

Мы прошли через весь лагерь, на марше скорее напоминающий табор с бесконечными обозами и повозками, остановились около одной из палаток. Сюда, как я успел заметить, стягивались все офицеры полка, и из первого, и из второго батальона. Я в первые ряды не рвался, меня устраивало маячить за спинами, наблюдать за офицерами в их естественной среде обитания. Всё же мне предстояло влиться в их общество, закрытую касту со своими писаными и неписаными правилами и традициями, которые большинство из них впитывает с малых лет. А вот мне предстоит только догадываться.

Кригсрехт, он же полковой суд, понемногу собирался в большой офицерской палатке, рассматривать дело о пьянстве и оставлении позиций, и, судя по обрывкам разговоров, офицеры тоже были не слишком-то довольны столь чутким вниманием Высочайшей Конференции и лично государыни к этому делу.

Под караулом привели обвиняемых. Из Троицкого полка в этом безобразии поучаствовали восемнадцать человек, гораздо больше на этом поприще отличился Обсервационный корпус. Рубили бочки, пили прямо с земли, грабили. В цепочке подконвойных я увидел Никифора и двух его товарищей, Афанасия и Глеба.

Никифор меня заметил, мы встретились взглядами. Я смотрел спокойно, и он тоже не выглядел сломленным, наоборот, он живо озирался по сторонам, выискивая любую возможность увильнуть от наказания. На мне его взгляд чуть задержался и тут же скользнул дальше.

Построили их в одну шеренгу, перед столом, где председательствовал подполковник Мейендорф. Оба майора сидели рядом с ним, его высокоблагородие полковник Бессонов снова где-то отсутствовал. Тут же присутствовал полковой адъютант Зеленин, полковой аудитор фон Беренс и мой старый знакомый Затевахин.

Первым вывели старого солдата из первой роты, смутно знакомого. Кажется, один из тех, с кем я тогда играл в карты.

Он обвинялся в том, что самовольно покинул строй и присоединился к разграблению обоза, потому как после боя нашли его в дым пьяного при этом самом обозе, ещё и с чужими вещами. Тут и отпираться-то бесполезно, но солдат начал всё отрицать, дескать, от строя он оторвался из-за контузии, на обоз вышел в попытках найти свою часть, а вещи он просто нашёл. Никто из присутствующих, само собой, ему не поверил, ложь была нескладная и откровенно глупая.

— Сквозь строй из пятисот человек прогнать, четырежды, — холодно бросил Мейендорф.

Кто-то даже заворчал, что наказание чересчур мягкое, а у меня зачесались старые шрамы. Мне и сотни палок хватило, чтобы запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Следующим вызвали молодого бледного солдатика, который бухнулся перед подполковником на колени.

— Ваше высокоблагородие! Пощадите, Христа ради! Пил, каюсь, пил! Так ведь весь обоз пил! Все пили! — сбивчиво забормотал он, пытаясь вымолить прощение. — Не было рядом неприятеля, вот мы и пили!

По лицу Мейендорфа пробежала волна отвращения, и я не мог понять до конца, из-за чего именно, из-за подобного признания или же из-за поступка на поле боя. Скорее всего, то и другое одновременно.

— К обозу каким образом попал? — спросил Рамзай.

— Кирасиры прусские ударили когда, лошадь меня с ног сбила, очнулся — уже и наших нет никого… Побрёл назад, — сказал солдатик. — Ради Бога, не губите! Ваше высокоблагородие!

Либо хорошо блефует, либо и в самом деле не врёт. Сказать наверняка я затруднялся.

— За нахождение в пьянстве при обозе прогнать шпицрутенами через пятьсот человек, — заключил Мейендорф.

Парень словно бы выдохнул с облегчением. Мягким это наказание назвать было трудно, всё же пять сотен палок, а не поцелуев любимой женщины, но меньше нельзя. Да и вину свою солдат признал, так что наказание можно было назвать вполне справедливым.

Следующим вызвали Никифора.

Обвинение ему зачитывали по моему же рапорту. Неисполнение приказа, оставление позиции во время боя, нахождение при обозе, пьянство. Про доношение ни слова, это наше с ним дело, которое к этому никак не относится.

Никифор заметно нервничал, понимая, что шпицрутенов не избежать, но от него теперь зависело, сколько их будет, и он явно собирался выкручиваться изо всех сил.

— Ваше высокоблагородие! — окинув Мейендорфа и других офицеров быстрым взглядом, произнёс Никифор. — Признаюсь, при обозе был. А как не быть, если он прямо между полками встал? Позвольте, всё вам расскажу, как было!

— Уж потрудитесь, — хмыкнул Рамзай.

— Строя я не покидал. Когда пруссаки ударили, сержант Гусев приказание дал на месте встать, а его благородие порутчик Ефимов, наоборот, значит-с, дальше шагать, вот строй и поломался, — начал Никифор, и я невольно скрипнул зубами. — Начали мы отходить, сержант Гусев часть роты за собой повёл, и от остальной роты нас дымом отрезало, и от знамени тож.

Я даже подивился тому, как он валит всё на меня, не говоря при этом ни слова лжи.

— На батарее встали оборонять, значит-с, — продолжил Никифор. — Гусев нас расставил по одному, вопреки артикулу, приказал после каждого выстрела укрытия менять. Я и менял. Фрунта я не покидал, строя не нарушал. Когда пруссаки навалились, укрытие я покинул, кроме как к обозу, бежать было некуда. А там да, выпил, каюсь в том. Дезертировать же и мысли не было, иначе бы я сейчас тут не стоял.

Ишь как всё вывернул, паскуда, гладко стелет. Долго, наверное, думал.

— Гусев здесь? — обернулся Рамзай. — Вызовите сюда.

— Здесь, ваше высокоблагородие, — отозвался я, пробираясь в первые ряды.

— Слышал? — спросил майор.

— Так точно, — ответил я.

Никифор старался на меня не смотреть, глядя поверх наших голов.

— Что скажешь? По рапорту твоему, помню, примерно так и было, — сказал Рамзай.

Я почувствовал, что судьба Никифора теперь в моих руках. Казнить, миловать, выпороть или отпустить. И пусть мы с ним два года ели из одного котла, спасать его я не собирался. Он целиком и полностью заслужил всё, что ему положено.

— Обоз, ваше высокоблагородие, от той батареи далеко был, — холодно произнёс я. — Позицию солдат покинул самовольно, товарищей своих в бою бросил, брешь в обороне нашей оставил.

— А нет ли тут, господин прапорщик, личной неприязни? — хмыкнул Мейендорф.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Подполковник посмотрел на меня, на Никифора. Я напустил на себя максимально равнодушный вид. Всё-таки, мне теперь не по чину враждовать с мужиком.

— Когда в последний раз этого солдата на поле боя видели? — спросил Мейендорф.

Никифор посмотрел прямо на меня. Я встретил его взгляд полным равнодушием.

— Когда он бежал от шуваловской батареи, сверкая пятками. И эти двое — за ним, — сказал я.

— А затем? — спросил подполковник.

— Затем уже в расположении роты, в нетрезвом виде, — сказал я.

Тоже ни слова лжи. Готов повторить всё это под присягой.

— Допускаете ли, что солдат мог потерять свою часть в дыму? — спросил Мейендорф, давая мне последний шанс выгородить Никифора.

— Потерять мог. Но к обозу он побежал, имея другой приказ, — сказал я.

— Все бежали! — сорвался Никифор.

— Не все, — мрачно произнёс я, ожидая, что он сейчас крикнет «слово и дело».

Но он только ожёг меня неприязненным взглядом.

Выскочек не любит никто. А я, пришедший в роту значительно позже него, наверное, и был для него этим самым выскочкой, неизвестно как получившим чин капрала, сержанта, а теперь ещё и прапорщика.

— За преслушание приказа, самовольное оставление назначенного места и нахождение в пьянстве при обозе, прогнать шпицрутенами через пятьсот человек. Дважды, — вынес вердикт подполковник.

Никифор прикрыл глаза и склонил голову.

— При экзекуции от третьей роты быть прапорщику Гусеву, — добавил Мейендорф.

Серия «На Берлин!»

  1. 1
  2. 2
  3. 3
    Прапорщикъвы здесь
  4. 4

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Прапорщикъ» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.