Полное погружение

Карточка книги Завершена
Серия
«Полное погружение»книга 1 из 2
46глав
≈ 245страниц
656 тыс.знаков
Русскийязык
27.09.2026добавлена
3просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Он — баловень кинокамер, звезда глянцевых тусовок, из тех, кто одним своим появлением превращает любую площадку в спектакль и ловит каждый взгляд.

Она — юная студентка из Донецка, которую жизнь уже успела побить, знающая, что такое фронт, и привыкшая пробиваться к своему месту под Солнцем.

Эта парочка оказывается в водовороте времени и из 2023-го летит в 1916-й, в Севастополь, где идёт Первая мировая война, и приземляется на гибнущий корабль.

Начало книги

Глава 1 Все только начинается

Глава 1 Все только начинается

'…Севастополь тысяча девятьсот шестнадцатого… Тихий и провинциальный. Стратегическая важность этого города в очередной раз проявится двумя годами позже. Пока же внимание всего мира, оглушённого канонадой Ютландского морского сражения, шокированного мясорубкой под Верденом, приковано к Западной Европе.

Крым — глубокое захолустье Первой мировой войны. Люди, которым суждено оставить свой след в нашей истории, пока пребывают в тени. Кому предписана роль героя, а кому — злодея, кто совершит подвиг, а кто — предательство? Даже мы не можем ответить на этот вопрос однозначно.

Севастополь тает в тумане и не догадывается, на пороге каких великих потрясений он стоит, сколько дипломатических перьев, революционных штыков и дворянских сабель будет сломано под его сенью. В тысяча девятьсот шестнадцатом году всё только начинается…'

* * *

На многообещающих словах «всё только начинается», Даниил Мирский, для приятелей просто Дэн, прикрыл глаза и отложил кожаную папку с каллиграфической надписью «Сценарий». Как говорил незабвенный Остап Бендер, «там внутри было всё — пальмы, девушки, голубые экспрессы, синее море, белый пароход, мало поношенный смокинг, лакей-японец, собственный бильярд, платиновые зубы, целые носки, обеды на чистом животном масле и, главное, мои маленькие друзья, слава и власть, которую дают деньги.»

Мирский, по версии отечественного глянца, молодой актёр, подающий надежды, спинным мозгом чувствовал: фильм «Последний рыцарь Империи» — это его долгожданный пропуск на киношный Олимп. У проекта имелись прекрасные шансы стать блокбастером: именитый режиссёр, резонансная тема, узнаваемые актёры и, что очень важно, жирный бюджет от щедрот разных «государевых» фондов. Поэтому шумная раскрутка «Последнего рыцаря» стартовала задолго до начала съёмок. Получить главную роль в таком проекте было для Даниила делом чести. И пусть честным на этом пути оказалось далеко не всё, но разве это важно? Главное, что фильм, безусловно, взорвёт рейтинг и Даниил воссияет вместе с ним.

Взмыв на небосвод отечественных кинозвёзд первой величины, Мирский сможет пробиться в голливудский «сияющий град на холме» — безусловную мечту всех актёров. Сам Даниил был рождён для исторического кино. Его аристократический профиль превосходно сочетался с эполетами, а офицерский мундир идеально сидел на подтянутой фигуре. Ему одинаково легко давались выездка и мазурка, а эфес лежал в руке как влитой — спасибо современному пятиборью и настойчивым родителям. С него можно было писать портреты вельмож, и никто бы не усомнился в их подлинности. Пожалуй, ни в одном другом образе Даниил не ощущал себя настолько собой. Именно поэтому он был убеждён в успехе. Как и в том, что дорога к нему будет долгой и мучительной. Это же Россия, здесь ничего не бывает просто.

* * *

Он зевнул, прикрывая рот рукой. За стеклянными дверями отеля бушевала непогода. Как и всё в богоспасаемом Отечестве, она была внезапна и несвоевременна. Дэн планировал по-быстрому добраться из тренировочного лагеря подводников под Новороссийском до основной съёмочной площадки в Севастополе. Но судьба решила, что почти месяц в брюхе учебных тренажёров — полное погружение в среду героя — недостаточная плата за будущий триумф.

В день отъезда из Новороссийска случилось стихийное бедствие. Небо лопнуло по шву, и из него хлынули тяжёлые, бесконечные потоки, дорогу размыло, трасса встала намертво, а его водитель, покуривая у обочины под жалким козырьком заправки, развёл руками с тем самым выражением лица, которое у людей обычно бывает перед словами: «Ну, тут уж ничего не поделаешь».

Даниил Мирский терпеть не мог эту фразу. В ней всегда было слишком много капитуляции и слишком мало деятельного сопротивления обстоятельствам.

Через сорок минут он, промокший до нитки, злой, с прилипшей ко лбу прядью и чемоданом, который внезапно решил жить отдельной жизнью, стоял на разбитой плитке перрона, на Богом забытом полустанке в очереди к железнодорожной кассе.

Такого квеста он не помнил с начала сольной карьеры. С тех самых пор, как люди начали узнавать его не по афишам, а по силуэту в тёмных очках; с тех пор, как любой переезд упаковывался в закрытую машину, отдельный вход, ассистента с билетами, гостиницу без вывески и сухое «Дэн, проходите, вас уже ждут». Теперь его ждали только мокрые спины, запах дешёвого табака, пар от чужих курток и унылый голос кассирши за мутным стеклом:

— Следующий!

Одно утешало: рядом с ним стояли не только местные тётки с безразмерными сумками и студенты с рюкзаками. В толпе попадались такие же, как он, — приличные, хорошо одетые люди с дорогими часами, кожаными портфелями, лицами, на которых читалось оскорблённое недоумение. Те, кто ещё утром ехал в личном автомобиле, слушал подкаст через премиальную акустику и думал, что общественный железнодорожный транспорт существует где-то отдельно, для других биологических видов.

Непогода согнала всех в маленькое помещение вокзала. Народа набилось тьма. Двери хлопали, кто-то ругался у автомата с кофе, в углу надрывался ребёнок, пол был залит водой, а воздух стоял такой плотный, что его хотелось выкидывать совковой лопатой из помещения в надежде, что вместо него хлынет что-то освежающее.

Живущая своей непостижимой жизнью толпа ожидающих ворочалась в зале ожидания, будто содержимое гигантской кастрюли под невидимой ложкой, и незаметно прижимала Даниила к обширной мускулистой спине солидного джентльмена в джинсовке. Джентльмен разговаривал по телефону, почти не шевеля губами. Видно было только его мясистое ухо, коротко стриженный затылок и толстые пальцы, сжимавшие смартфон.

И вдруг из динамика, слишком громко, резко, с металлическим треском, донеслось:

— You should take him for a walk!

Трубка не сказала — рявкнула.

Мирский невольно поднял глаза. Кого это надо было взять погулять?

Услышать английскую фразу здесь, в российской глубинке, в этой сырой бетонной коробке, посреди очереди за билетом, было само по себе событием неординарным и чужеродным. Как если бы среди гомона детского утренника кто-то вдруг щёлкнул затвором пистолета.

Мужик что-то буркнул в ответ. Низко, неразборчиво. Потом замолчал. Пауза длилась секунды две, но Мирскому почему-то стало не по себе.

Джентльмен резко повернулся, невольно толкнул артиста. Их взгляды встретились.

— Извините, — сказал обладатель джинсовки на чистом русском.

Голос у него был спокойный. Даже вежливый. Но лицо… Его Мирский узнал раньше, чем успел осознать это.

Так бывает с давно забытым запахом, с мелодией, которую не слышал полжизни, с болью в старой травме перед дождём. Память не спрашивает разрешения. Она не поднимается из глубины постепенно, не стучится, не объясняет, откуда и зачем пришла. Она просто распахивает дверь — и ты снова там.

Десять лет назад ему было семнадцать. Он ещё не был Дэном Мирским в том смысле, в каком это имя теперь иногда печатали на афишах. Он был Даня, ученик одиннадцатого «Б», худой, нескладный, с вечной олимпийской сумкой с формой за спиной и раздражающей привычкой отвечать на уроках слишком тихо.

В тот вечер он возвращался из тренировки по пятиборью поздно. Мокрый снег ложился на асфальт и тут же превращался в серую кашу. Есть и спать хотелось одновременно и нестерпимо, и Даня пошёл короткой дорогой — мимо складов, гаражей и глухой стены с облупившейся надписью: «Слава труду».

Сначала он решил, что человек просто упал. Даня даже успел сделать ещё два шага, по инерции, не понимая, почему внутри всё уже сжалось, почему ноги стали деревянными, а холодный воздух вдруг перестал проходить в грудь.

Потом он увидел пятно. Оно расплывалось под лежащим человеком медленно и беззвучно, как чернила в воде. Чёрное в неровном жёлтом свете фонаря, густое, живое, оно ползло по мокрому снегу, затекало в следы от ботинок, смешивалось с грязью и делало всё вокруг каким-то неправильно нарисованным.

Человек лежал на боку, лицом к стене гаража. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы чуть согнуты, будто он пытался до чего-то дотянуться и не успел. Шапка съехала почти на глаза. Из-под куртки, там, где ткань была распахнута, темнела рваная складка рубашки.

Рядом с ним, на корточках, сидел второй. Не суетился. Не звал на помощь. Не пытался перевернуть лежащего, не прижимал ему рану, не делал ничего из того, что, как казалось Дане, должен был делать живой человек рядом с раненым.

Он просто сидел на корточках, опустив локти на колени, и смотрел вниз. Даня замер у края прохода между гаражами. Ветер донёс до него запах мокрого металла, бензина и ещё чего-то тяжёлого, сладковатого, от чего к горлу сразу подкатила тошнота. Олимпийская сумка съехала с плеча, ремень натянулся на локте, но он не поправил её — пальцы не слушались.

Сидящий человек пошевелился. Медленно, почти лениво, он поднял голову. Фонарь над гаражами мигнул, и лицо незнакомца на секунду исчезло в темноте. Потом свет вернулся — тусклый, дрожащий, больной, — и Даня увидел его глаза.

Незнакомец не бросился к нему. Даже не встал. Он только чуть склонил голову, будто прислушивался или запоминал. И от этого движения Даню прошибло таким ужасом, что оцепенение лопнуло. Он рванул с места.

Сумка больно ударила по спине, подошвы заскользили в снежной каше. Даня чуть не упал на первом же повороте, ударился плечом о кирпичный угол, но не остановился. Он бежал, не разбирая дороги, по узкому проходу между гаражами, мимо закрытых железных ворот, мимо ржавых баков, мимо тёмных складских окон, в которых отражались только редкие фонари и его собственная перекошенная тень.

Сзади не было слышно шагов. И это почему-то пугало ещё сильнее. Даня бежал до тех пор, пока в боку не вспыхнула острая боль. Мимо промзоны, через пустырь, вдоль трамвайных путей, по дворам, где жёлтые квадраты окон висели в темноте так спокойно, будто в мире не существовало ни гаражей, ни крови, ни людей, сидящих на корточках рядом с телом.

У подъезда он долго не мог попасть ключом в замок. Пальцы дрожали. Ключ звякал о металл, соскальзывал, падал в снег. Даня поднял его, обтёр о куртку, снова промахнулся и вдруг понял, что тихо скулит сквозь зубы. Не плачет даже — издаёт какой-то чужой, жалкий звук, как раненая собака.

Дверь наконец открылась. В квартире было тепло и пахло гречкой, старой мебелью и маминым кремом для рук. Из комнаты доносился телевизор. Обычный голос диктора говорил обычные слова, и от этой нормальности Даню едва не вывернуло прямо в прихожей. Мать вышла на шум.

— Даня? Ты чего так поздно? Господи, ты весь белый.

Он хотел сказать: «Там человека убили». Хотел выложить всё сразу, целиком, чтобы взрослые взяли этот ужас у него из рук и сделали с ним что-нибудь правильное. Позвонили куда надо. Защитили. Объяснили, что теперь будет.

Но перед глазами снова всплыли глаза того человека. Спокойные. Внимательные. Запоминающие.

И Даня сказал только:

— Ничего. Устал.

Мама не поверила. Подошла ближе, коснулась его лба, спросила, не заболел ли он, не подрался ли, не случилось ли чего на тренировке. Он мотал головой, снимал ботинки, путался в шнурках, не мог расстегнуть молнию на куртке. В какой-то момент его стало трясти так сильно, что пришлось сесть прямо на тумбочку в прихожей.

— Даня, что произошло?

Он поднял на неё глаза и понял, что если скажет сейчас, то утянет её туда же. В тот узкий проход, под мигающий фонарь. Поставит рядом с собой перед человеком, который умел смотреть так, будто заранее знал, где тебя искать. Он промолчал.

Потом были чай, валерьянка, бессонная ночь и его собственный взгляд в тёмном окне кухни. Там отражался не семнадцатилетний парень, которому через полгода сдавать экзамены, а кто-то другой — постаревший за один вечер, испуганный до тошноты и уже принявший решение, хотя ещё не знал, как его объяснить.

Он уехал из родного города через неделю. Подальше от этого молчаливого взгляда, который снился ночью, от фобии, от паранойи, а в конечном счёте — от себя. На вокзале было шумно, душно, пахло мокрой одеждой, пирожками, хлоркой. Люди толкались, ругались, обнимались, тащили сумки. Кто-то смеялся. Кто-то спал прямо на лавке, прижав к груди пакет. Мир продолжал работать, как ни в чём не бывало, и это казалось Дане почти оскорбительным.

Когда объявили поезд на Москву, он вздрогнул так, будто назвали его фамилию. До последнего момента ему казалось, что сейчас из толпы выйдет тот человек. Встанет у колонны, небрежно засунув руки в карманы. Посмотрит на него тем самым спокойным взглядом. Не сделает ничего — просто даст понять, что бегство бессмысленно. Но никто не вышел.

Он хотел выйти. Вернуться домой, рассказать всё, позвонить, сделать правильно. Быть не трусом, не беглецом, а нормальным человеком, который видел преступление и должен свидетельствовать. Потом в памяти снова вспыхнуло: лежащий на боку человек, чёрное пятно под ним, второй на корточках рядом, поднятая голова, глаза.

Даня остался сидеть. Поезд дёрнулся. Медленно пополз вперёд. Перрон поехал назад, лица смазались, огни вытянулись в линии. Мать шла рядом с вагоном несколько шагов, потом отстала, всё ещё поднимая руку. Так Даня уехал в Москву.

Не за мечтой, не за будущим, не за красивой новой жизнью, как потом любили писать в коротких биографиях под афишами. Он уехал от узкого прохода между гаражами, от мокрого снега, от человека, который сидел на корточках рядом с телом и запомнил его лицо.

А уже потом, много позже, появился Дэн Мирский. Имя покороче. Улыбка поувереннее. Голос ниже. История чище. Только иногда, в гримёрках перед концертом или в пустых гостиничных номерах, ему всё ещё казалось, что где-то за спиной тихо мигает фонарь.

И вот теперь этот школьник, оказывается, никуда не делся. Он стоял здесь, в душном зале ожидания провинциального вокзала, прижатый толпой к чужим плечам и сумкам, и смотрел в лицо человеку, от которого когда-то бежал в Москву.

Десять лет изменили его. Конечно, изменили. Лицо стало плотнее, тяжелее, на висках проступила седина, под глазами залегли спокойные мешки человека, который вынужден обходиться без сна. Тогда он был в кожаной куртке; теперь — в джинсовке дорогого кроя, с телефоном в руке и вежливым «извините» на губах. Но переносица с тем самым старым изломом осталась прежней. И глаза тоже. Особенно глаза.

Мирский почувствовал, как внутри у него всё, что было взрослым, московским, артистическим, уверенным, осыпается тонкой штукатуркой. Остался только Даня — семнадцатилетний, с мокрыми волосами, с папкой нот, с бешено колотящимся сердцем.

— Ничего, — сказал он.

Голос прозвучал не его голосом. Сухо, почти сипло.

Мужчина задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовала случайная вежливость. Не больше секунды. Но Мирскому хватило и половины. Узнал? Или нет?

На лице джентльмена ничего не дрогнуло. Он убрал телефон от уха, глянул на погасший экран, затем снова посмотрел на Мирского — спокойно, внимательно, будто примерял к нему какое-то старое, давно забытое имя.

Толпа качнулась. Кто-то сзади раздражённо сказал: «Проходите уже». Над кассами треснул динамик, объявляя задержку поезда. Ребёнок заплакал. Женщина в пуховике уронила пакет с мандаринами, и они покатились под ноги ожидающим, яркие, нелепые, праздничные. Мирский наклонился, машинально поднял один мандарин и протянул женщине.

Мужик тем временем начал протискиваться к выходу. Без суеты. Так и не дождавшись билета. Уходил, как человек, который внезапно вспомнил дело поважнее поездки. Даниил проводил его взглядом. Дверь открылась, впустив очередной порыв дождя и холодный запах мокрой плитки. Джентльмен шагнул наружу, поднял воротник и растворился в серой пелене.

— Мужчина, вы будете брать билет или нет? — раздражённо спросили сзади.

Мирский вздрогнул.

Очередь подвинулась. Он оказался почти у окошка. За стеклом кассирша смотрела на него с усталой ненавистью человека, который за смену уже семьсот раз объяснил, что «нижних нет», «карта не проходит» и «не я расписание составляю».

— Куда? — спросила она.

Даниил открыл рот.

И вдруг понял, что не помнит. Он напрочь забыл, куда едет. Помнил только напутствие: «Если что, садитесь на этот поезд, дальше вас встретят».

Но сейчас в голове стояла только одна фраза:

You should take him for a walk. Возьми его погулять. И лицо.

— Мужчина? — повторила кассирша.

— Минуту, — сказал Мирский и полез в карман за телефоном.

Телефона не было. Сначала он не испугался. Такое случается. Внутренний карман. Задний. Чемодан. Куртка мокрая, липнет к рубашке, пальцы плохо слушаются.

Он проверил ещё раз. Потом третий. Телефона не было.

Холодок, до этого гулявший где-то у позвоночника, резко поднялся к затылку.

— Да что вы там копаетесь? — недовольно сказала женщина за ним. — Люди ждут!

Даниил развернулся. Толпа качнулась, раздражённо зашумела. Чужие лица, шапки, мокрые капюшоны, сумки, плечи. Никто на него не смотрел. Или, наоборот, смотрели все сразу — тем бессмысленным вокзальным взглядом, в котором нет ни участия, ни памяти.

— Давайте до конечной, — выдавил он из себя.

— До Севастополя, что ли? — кассирша посмотрела на него, как на алкаша, уже не понимающего, где он и что с ним.

— Да, точно! Конечно, до Севастополя! — радостно закивал Мирский, радуясь прошедшей амнезии и стараясь по ходу дела вытряхнуть из ушей навязчивую английскую фразу, звучащую в ушах биметаллическим рефреном дрессированного робота.

Он списал такое состояние на усталость. Всё-таки почти двое суток без сна. Если отбросить этого странного джентльмена, больше всего Даниил в ту минуту хотел чистый номер, мягкую кровать и спокойно уснуть.

* * *

Второе потрясение случилось уже при заселении в отель. Ему сразу, ещё при первом беглом взгляде, не понравилась эта «колхозная» многоэтажка, напоминающая общежитие. Новострой явно не заслуживал пяти заявленных звёзд: сонное провинциальное царство весьма ненавязчивого сервиса, не слишком расторопный швейцар, распахивающий дверь без должного почтения, недостаточно резвый носильщик и крайне рассеянная, надменная портье. Как сказал бы незабвенный Остап Бендер: «Нет, это не Рио де Жанейро!». Закономерным итогом всех разочарований стало отсутствие возможности с ходу разместить своё бренное тело в заказанном номере.

Пока он страдал в дороге, в забронированный президентский люкс заселили кого-то другого!

После скандала присмиревшая администратутка соизволила, наконец, оторвать задницу от стула и куда-то сигунала, а Даниил бессильно рухнул в кресло. Стрелки бежали по циферблату. На улице лило, как из брандспойта. Глаза слипались. А надо найти силы ещё раз глянуть сценарий. Какая у нас там следующая сцена?…

* * *

…В свежем, с иголочки, мундире морского офицера он шёл не торопясь по ровной как стрела дубовой аллее, отбивая такт снятой с руки лайковой перчаткой. Время словно остановилось. От чугунных изголовий фонарей на ветки лениво падал штрихованный бархатный свет. На ладонях застывших листьев сверкали бусины прошедшего дождя. Раскинувшийся перед дворцом английский парк тонул в разноцветных карнавальных огнях, и их призрачные, дрожащие отсветы падали на деревья. Парк был запружен весёлой, причудливо разодетой толпой гостей. Среди них озабоченными муравьями сновали слуги в ливреях. Справа темнела живая изгородь. В её колючем лабиринте скрывалось множество анфилад и беседок — мест, где можно спрятаться от посторонних глаз для продолжения мимолётных знакомств.

Он остановился, выдернул из кармана и прижал к лицу тончайший платок с замысловатым вензелем, возвращаясь мыслями в Большой актовый зал.

— Ах, граф, вы такой душка, — очаровательно краснея, прошептала она во время мазурки.

— Мой корабль, княжна, попал в водоворот вашего обаяния и тонет, не в силах вырваться из этой пучины. Не дайте ему погибнуть! — страстно ответил он и добавил по-французски, глядя в полуприкрытые томные глаза, — Ayant risqué une fois-on peut rester heureux toute la vie (Однажды рискнув, можно остаться счастливым на всю жизнь)…

— К сожалению, у нас возникли проблемы…- откуда-то сбоку донёсся знакомый голос… Голос того самого «старого знакомого» с телефоном, который произвёл на Данилу столь неизгладимое впечатление на жд станции…

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Полное погружение» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.