Погрешность – том 3
- Автор
- Гарри Санн
- Серия
- «Утраченный эталон»книга 3 из 4
О книге
Отладка завершена. Система входит в предельный режим.
Поселению нужна кровля до холодов. Заводу — энергия. Империи — кристаллы, как никогда. Лесному вождю — ушедшая дочь, и он сам назначил срок: до первого снега.
Вся эта цепочка ведёт к одному человеку — инженеру из чужих краёв, которому здесь одному известно устройство древних машин.
Андрей/Ярек латает поломки. Но в этом мире всё разваливается одновременно.
Начало книги
Глава 1 Накопленная погрешность
Глава 1 Накопленная погрешность
Просыпаюсь от того, что правая половина тела онемела напрочь: рука и бедро не отзываются, а под боком с вечера давил корень, ровно в одну точку, сквозь весь лапник. Разгибаю пальцы через силу, кровь возвращается медленно, толчками.
Спим все четверо одинаково: голова наружу, тело под скатом лапника в полметра высотой. Шалашик каждый вечер ставим сами, привычно, за десяток минут, не больше. Выползаю на локтях, сажусь, разгибаю затёкшую спину. Весной я шёл по этому лесу один, с сухарём за пазухой. Сейчас нас четверо, за плечами крупа и солонина, у каждого нож. И иду я с людьми, которые посреди лета бросили хозяйство, чтобы вернуть соседку и спросить с тех, кто её увёл. Подвигом тут это никто не зовёт. Дело, которое надо сделать, — и всё.
Грач уже у костра. Ломает сушняк о колено и швыряет обломки в угли с размаху, так что искры летят ему на рукав, а он их не стряхивает. Обычно он подкладывает по одной ветке, почти не глядя, и огонь у него занимается ровно, без дыма. Такой он уже четвёртое утро, с того вечера, как мы вышли из Печищ.
Лом рядом на корточках, над котелком. Перед тем как засыпать крупу, он растирает в ладонях пучок сухой травы и стряхивает в воду. Каша от неё выходит терпкая, с холодком на языке, и почти не отдаёт дымом.
Разглядываю собственные ладони, пока каша доходит. Весной, в первые дни в этом теле, там были кровяные мозоли, содранная кожа при каждом хвате топора. Сейчас — плотные жёлтые подушечки, как у Грача: успели нарасти под старой кожей.
Корш сидит отдельно, на бревне у края поляны. Руки развязаны — Лом снял верёвку ещё до костра, и ни один из них не сказал ни слова. На запястьях красные полосы: за ночь верёвка натирает. Он их не трогает, не разминает: то ли давно смирился, то ли просто не хочет, чтобы кто-то заметил, что болит.
От каши тянет пригоревшим: дно прихватило, но вкус не чувствуется, закидываем быстро, как топливо. На охоту время не тратим — припаса взяли с запасом, и в котёл ушла горсть вяленого мяса из мешка
Едим по кругу из одного котелка. Первым — Грач, так заведено для старшего в лесу. За ним Лом, потом я. Корш последним, и никто это не обсуждал вслух.
Корш идёт первым, петляет между стволами — порядок движения устоялся сам за эти дни, никто его не назначал. Посох держит в левой руке, хотя сам правша: правую ладонь бережёт, разрез под клятву еще не зажил. О самой клятве с тех пор не заговаривали ни разу — не тот разговор, чтобы трепать его вслух каждый день. Грач держится чуть в стороне, приволакивая хромую ногу; я следом, Лом — последним, глядя больше на спину Корша, чем себе под ноги.
Корш выбирает тропки в подлеске — звериные, натоптанные годами, не человеческие: людской дороги тут не было и, наверное, не будет. Часто они выводят к речушкам, там пьём и обновляем воду в бурдюках. Иногда тропка обрывается без причины, и тогда идём напролом через бурелом, пока впереди не находится следующая.
На развилке двух распадков Корш замедляется, вертит головой — впервые за эти дни без уверенности в шаге. Оборачивается к Грачу.
Грач смотрит мимо него — на меня. Не вопрос вслух, просто взгляд через плечо Корша: куда. Азимут, я теперь выверяю раза два, иногда три в день. Солнце то и дело прячется в тучах, и между замерами легко уйти в сторону. Закрываю глаза, тянусь тем же усилием, что и тогда, — коротко, на пару ударов сердца, не на всю глубину. В висках сразу тяжелеет, в ушах звенит, и звон отдаётся в затылок.
«Направленная детекция: цель — малый тепловой терапевтический генератор. Азимут 257°. Расстояние: не определено.»
Направление есть, чуть левее прежнего. Наклоняю голову к левому распадку.
Грач коротко кивает Коршу — туда. Корш смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Вслух ничего не спрашивает.
Речка неглубокая, переходим по колено, а на другом берегу — глина, вязкая, чёрная от сырости, держит ногу почти по щиколотку на каждом шаге. Корш выходит первым, останавливается сразу за кромкой воды, приседает, ведёт пальцем по грязи.
— Тут точно проходили, — говорит, не оборачиваясь.
— Откуда знаешь? — спрашиваю. Мне нужно не поверить, а узнать, как он это видит и считывает.
Корш тычет в один след, потом в другой, ведёт рукой вдоль полосы, которую я едва различаю на общем фоне глины:
— Вот Дёмы нога, правая. Его кабан драл давно, с тех пор ставит её чуть углом, вовнутрь. Тут — глубоко, сильно вдавлено, тяжелей обычного. Нёс кого-то, не налегке шёл.
Сдвигается на полшага, показывает рядом:
— А тут бабы шли. Друг за дружкой, след в след, всё натоптано — не один раз примято.
Ещё дальше, у самой кромки воды:
— Ушак ноги мочить не любит — с кочки прыгнул, подальше. Вот, след глубокий, а дальше мало что осталось, лёгкий он
Грач слушает молча всё это время, потом резко спрашивает — то, что стоило спросить сразу:
— Что за бабы?
Корш выпрямляется, не сразу отвечает — смывает глину с ладони в ручейке.
— Девки тёсовские. Мужики чужие надоумили. Пристали к нам по дороге, мы их приняли, а они и давай: баб, мол, у вас маловато, самим впору искать. Так всех троих и взяли.
Несколько секунд никто не двигается. Потом Грач срывается с места.
Бросает посох — тот падает поперёк тропы, вминаясь в глину, — и с размаху бьёт Корша в лицо, вложив в удар весь вес заодно с хромой ногой, которая почему-то в этот миг не подводит вовсе. Тут же — в висок, потом в живот. Корш сгибается пополам, не падает, только вскидывает локти к лицу — и не бьёт в ответ ни разу. Ноги у него подгибаются, и он оседает коленями в глину.
— Грач! — хватаю его за плечо, тяну назад — без толку, плечо каменное, не сдвинуть. Лом заходит с другой стороны, обхватывает Грача поперёк груди обеими руками, рывком тянет на два шага назад, поднимая его над землёй.
Грач машет руками, глаза красные, налитые кровью, не кричит — то ли скулит, то ли воет сквозь зубы.
Корш остаётся на коленях в глине, тяжело дышит через прижатые локти, не смотрит на нас — смотрит вниз, готовый, похоже, принять ещё один удар, если придётся.
Грач рвётся из хватки Лома ещё раз, уже слабее, потом обмякает разом — сила уходит так же резко, как пришла.
Никто не двигается с полминуты. Слышно только, как Корш дышит через локти, да как речка плещет о камни за спиной.
Грач садится на корточки рядом со своим посохом, кладёт на него ладонь, но не берёт. Смотрит в одну точку перед собой, не на Корша.
— Хутор у меня был. Особняком, не в деревне — отец ещё так поставил, подальше от чужих глаз. — Голос ровный уже, без злости, только очень тихий. — На Зольном круге девку встретил. Сговорились. Моих схоронили, потом и она своих схоронила. Дочь родилась. Маленькая совсем ещё, только на ноги встала…
Обрывает, трёт лицо ладонью — грязной, в глине, размазывает, не замечая.
— Кабана погнал тогда, крупного — след добрый попался, я и увязался, ушёл дальше, чем следовало. Он меня и подрал: бок распорол клыком, я его всё же взял, да сам слёг на день, отлежаться. Потом шёл назад медленно, кабанятину на себе тащил. Осень уже стояла, ночами холодно — мяса много, ночью холодно, бросать жалко, вот и тащил еле-еле, надеялся на зиму завялить.
Молчит, потом продолжает — тише прежнего:
— Вернулся — а хутора нет. Головешки одни, печь стоит, чёрная вся, и всё. Ни жены, ни дочки — нигде, ни костей не нашёл, ничего.
Лом стоит рядом неподвижно, не подходит ближе — то ли ждёт, то ли сам не знает, что тут можно сделать.
— В деревню дошёл — там рассказали. Приходили из лесу, соль выменяли честь по чести, а после девку одну из деревни увели, мужика ранили, что заступиться попробовал. Тогда и понял я — моих тоже не сожгли вместе с домом. Увели.
Молчит долго. Мы тоже молчим — вставить тут нечего.
— Две недели шёл по следу — то терял, то находил заново. А потом лес давить начал так, что дальше идти не смог. На той границе и лёг — землю жрал от горя, это помню, дальше уже смутно. Кое-как дополз обратно, не помню за сколько дней.
Поднимает голову, впервые за весь рассказ смотрит прямо на Корша.
— С тех пор на хутор не возвращался. В Печищи перебрался, там и живу.
Корш не отвечает долго. Потом говорит, тихо, глядя в глину перед собой:
— Тур обронил как-то, ещё когда Тёсово только высматривали: девок бы, мол, прихватить заодно, в стойбище баб не хватает. Я осадил его тогда — сказал, не портить по дороге, а если уж совсем нужда прижмёт, так в жёны за своих отдавать. Думал, оно так хоть по-божески выйдет. А как до дела дошло — про нужду никто уже не спрашивал: взяли, потому что можно было взять. Я не остановил. Настёну — эту помню точно, всё имя своё повторяла, пока вели, так в ушах и осело. Другой имени не упомню, не до того было тогда. Да ещё одну статную, с косой в руку толщиной — Ярина, кажись, звали.
Мы с Грачом переглядываемся. Ярину, дочь Завида, мы оба видели на Зольном круге: высокая, статная, такую не забудешь. И я помню, как она встречала меня в доме Завида.
— Высокую тогда — Ярину — Гнус себе наметил сразу, глазами раздевал. Я не отдал: эта, говорю, Сиверу пойдёт, в жёны, коли такая видная. Рассудил так: женой быть всё лучше, чем в лесу обесчещенной. Потом уж свыклись немного, разговаривали иногда. Не раз хотел отпустить её, пусть бежит своей дорогой. Да побоялся: доберётся до Печищ, раньше времени раззвонит, что мы рядом в лесу ходим. А я ж Киру добром уговорить хотел вернуться, не силой брать, — спугнули бы её раньше срока, коли про девок бы узнала, и все уговоры прахом.
Больше он ничего не говорит, и мы не отвечаем. Грач поднимается, опираясь на посох, и идёт дальше по тропе. Корша он обходит стороной, как корягу, не глядя. Я за ним, Лом последним. Прохожу мимо Корша на расстоянии вытянутой руки — он так и стоит на коленях в глине, не поднимая головы. Не оборачиваюсь.
Метров через тридцать сзади слышны шаги, сперва быстрые, потом ровные: Корш догнал и пристроился в хвост, за Ломом. Молчит. Долго никто не заговаривает — только глина чавкает под ногами, и где-то в кроне стучит дятел.
Интерлюдия
К землянке у ручья, что служила им лагерем весь этот месяц, вернулись в темноте в тот же день — Кулак с Туром пришли первыми, а Дёма с Ушаком и Гнусом, тащившие Киру, подошли только к ночи. Оттуда, к стойбищу, тронулись через день — забрав с собой и прежних пленниц, и новую.
К исходу третьего дня пути лицо у Киры всё ещё было опухшим с одной стороны, но уже не багровым — жёлто-зелёным по краю, синюшным по центру. Губа зажила настолько, что она снова могла говорить внятно. Верёвка за эти дни стёрла кожу на запястьях до мяса, и края ссадин припухли, налились краснотой.
Она снова замедляла шаг. Дёма перехватил её без раздражения, привычно уже: сгрёб под колени и за спину, вскинул на плечо, пошёл дальше тем же шагом, тяжелее только ставя ноги и продавливая мох и дерн глубже.
Ушак шёл рядом, глядя под ноги.
— Ты за Корша не переживай, — сказал вдруг Дёма, не оборачиваясь, не дожидаясь вопроса. — Размяк он. За бабу против своих пошёл — за то и лёг там.
Ушак промолчал.
Ноги у пленниц за эти дни стёрлись в кровь — переходы были долгими, обуви путной ни у кого не было. Дуня всё чаще стонала на ходу, а к середине дня уже прихрамывала сильно, кровь проступала через тряпку, намотанную на стопу.
Дёма к тому времени уже спустил Киру с плеча — дальше она шла сама.
— Дёма, — сказала Кира, нагоняя его сбоку, — мне трав нарвать надо, повязку сделать путную. Не перевяжу как след — распухнет нога, идти не сможет, тогда что.
Дёма долго смотрел на неё, потом кивнул коротко.
— Идём, — сказал он. — Одна не пойдёшь.
Наклонился, распустил узел на её запястьях сам, не подзывая никого.
Свернули в чащу, а остальные пошли дальше своим шагом — к месту у ручья, где решено было вставать на ночь.
К вечеру Кулак с Гнусом взялись за шалаш вдвоём — жерди нарубили слишком короткие, поставили слишком круто, и когда навалили лапника сверху, весь навес разом просел, обрушившись Гнусу на голову с сухим треском веток.
— Да чтоб тебя, — выругался Гнус, выбираясь из-под завала, отплёвываясь хвоей.
Кулак захохотал, не спеша помогать, и Гнус погодя тоже заулыбался, отряхивая ворот. Начали заново, теперь ниже и положе.
Ушак поставил свой шалаш в стороне, один, без разговоров — маленький, не выше полуметра. Тур устроился у общего костра, ближе к пленницам — Настёна и Дуня легли там же, тесно, у самого огня, Дуня баюкала больную ногу. Ярина взялась за котелок сама, не дожидаясь, чтобы ей велели, — крупа, вода, скудная щепоть вяленого мяса на всех.
Дёма с Кирой не возвращались до позднего вечера. Вернулись оба хмурые, не глядя друг на друга.
— Еле нашла нужное, — сказала Кира на ходу, не оборачиваясь. — Не по заказу растёт.
— Нарочно медленно ходила, — бросил Дёма ей в спину. — Испытываешь меня.
— Не веришь — сам в другой раз ищи, — отрезала Кира, не сбавляя шага.
Дёма промолчал и до самого костра шёл за ней в двух шагах.
Кира присела к Дуне, размотала старую тряпку — рана была рваная, воспалённая по краю, — наложила поверх принесённые листья, перемотала чистой полосой, оторванной от подола собственной рубахи. Оставшиеся коренья и пучок трав отложила отдельно, на плоский камень у костра.
— На завтра, не всегда ж ручей рядом будет, — сказала она Ярине.
Остальное бросила в котёл, к каше, помешала палкой.
Ели молча. Первыми — Дёма, Гнус и Ушак, потом Кулак с Туром, и только после отдали котёл женщинам: мяса в нём давно не осталось, один запах, а каши — разве что по паре ложек на каждую. Ели по кругу, по очереди, каждая своей ложкой, передавая котелок дальше.
Ночь упала на лес резко — ещё недавно всё было видно, а потом разом остались только отсветы костра.
Настёна с Дуней поднялись первыми, не дожидаясь, чтобы им сказали. Плечи опущены, спины сутулые, ноги едва отрывались от земли, загребая траву на каждом шаге. Дуня захромала к починенному шалашу, где уже сидел Кулак, — тот подвинулся, пропуская её внутрь. Настёна осталась у костра, опустилась рядом с Туром, не глядя на него, но и не отодвигаясь.
Гнус подсел ближе к Дёме, вытянул ноги к огню, зевнул широко.
Кира с Яриной поднялись следом, направились к шалашу Ушака.
Кулак, уже пригнувшись ко входу в свой шалаш, обернулся, глядя им вслед.
— Мал да удал, — сказал он, толкнув Тура локтем. — Уже двух девок захомутал, а ещё усов не отрастил.
— Ушак, — подхватил Тур, скалясь, — баб не слушай, да замуж не бери — намаешься.
Ушак не ответил, поднялся молча, залез следом за девушками, устроившись у края, оставив по центру Ярину, прижавшись к ней спина к спине, чтобы поместиться.
Ярина завозилась, подвинула под голову горсть мелких веток что принесла вместо подушки, примяла, устроилась.
— За тобой шли, — сказала она шёпотом, в плечо Кире, почти неслышно. — Нас держали, покуда тебя не возьмут, а теперь вот все вместе гонят. Ты знаешь куда?
Кира не сразу ответила. За пологом трещал костёр, доносился приглушённый смех Кулака.
— Я дочь Сивера, главы стойбища, — сказала она наконец. — Ведут, как кобылку, за соседнего главу сватать, мир скрепить.
— Выходит, и меня как кобылку, — сказала Ярина. — Только твоему отцу самому. С ними ещё один был, Корш. Не дал меня этим скотам попортить — сказал, для Сивера беречь велено.
Из-за полога, от шалаша Кулака, донёсся звук — сдавленный, короткий, будто Дуня силилась и не смогла сдержать стон. Потом ещё раз, тише.
Ярина замерла. Кира нащупала в темноте её руку, сжала на секунду — крепко, без слов.
Больше оттуда не доносилось. Обе полежали не двигаясь, потом дыхание отпустило само собой.
— Меня Кира зовут, — сказала Кира погодя.
— Да узнала я тебя, — отозвалась Ярина. — Ты с Яркой была, на Зольном круге. Бородавки мне навести хотела.
Кира усмехнулась в темноте.
— Так ты Ярина, — сказала она. — Похудела как. Глаза другие стали — не признала сразу, теперь вспомнила.
— Ярка, помню, — сказала Ярина. — Приезжали с Гораном, лесопилку нашу запускали. Отец мне всё кланяться велел да ластиться к нему — гостя привечать.
Она вдруг всхлипнула — тихо, коротко, зажимая звук ладонью.
— Отца моего убили, наверное, — прошептала она.
— Доведут до отца, — сказала Кира тихо, — сама его придушу.
Больше не говорили. Ярина уснула первой, уткнувшись в спину Кире, немного всхлипывая, а потом провалившись в сон. Кира ещё долго лежала без сна, слушая лагерь, и только услышав ровное дыхание Ушака тоже заснула.
Серия «Утраченный эталон»
- 1
- 2
-
3
Погрешность – том 3вы здесь
- 4
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Погрешность – том 3» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.



