Обреченный венец

Карточка книги Завершена
Серия
«Змиева погибель»книга 2 из 3
4глав
≈ 221страниц
555 тыс.знаков
Русскийязык
20.10.2026добавлена
6просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Елеса росла при матери-ведунье Агнее, и однажды ей повстречались два волка, оказавшиеся оборотнями не по своей воле. Вдвоем они с Агнеей вернули зверям людское обличье, а немного спустя, прибыв в Плечеев на свадьбу князя Романа, Елеса опознала в женихе и в его брате Всеволоде тех самых волков. И та, что выручила Романа и Всеволода из одной напасти, по приказу иной силы должна обрушить на них напасть горше прежней. Княжна Апракса пошла под венец, надеясь, что любовь одолеет вражду между родами, но тот змий уже многих поглотил. Апракса и Роман с первой встречи почувствовали влечение друг к другу и верили, что их чувство крепче любой беды.

Но родные с той и с другой стороны, наружно соглашаясь, тайно искали способ расстроить союз. Свадьба прошла среди дурных примет, и кольцо мертвеца закрыло Роману доступ к его молодой жене. В ней ли скрыто зло, она ли всему виной? Роман боится войти в покои новобрачной, но кто тогда занимает его место?

Начало книги

Часть первая. Невольные волки

Часть первая. Невольные волки Глава 1 Незадолго до Ильина дня по селу Милову пошел слух: Елеса, Агнеина дочка, прикармливает пару волков. Соседка Нушка, по прозвищу Квашня, сама видела, как две серые тени проскользнули с выпаса на зады огорода, и там Елеса кормила их чем-то из горшка. – Я ведь еще тогда видела, вроде как серое что-то мелькнуло, думаю, пес, – рассказывала Нушка бабам у мостков. – И Елеська к избе идет, в руках у нее вроде горшок, да я думаю, мало ли что... А вчера опять гляжу: она идет с горшком, и вроде как два большущих серых пса за кустом вьются. Я думаю, это чьи же у нас такие? А потом она подходит, они к ней бегут, я и вижу: батюшки, господи, да это ж волки! Думаю, съедят сейчас девку, хотела крикнуть – онемела, шевельнуться не могу. А смотрю, она полотенце наземь стелит, что-то раскладывает, один с полотенца ест, другой морду в горшок сунул. Я и думаю... – Да ладно, что ты думаешь! – прервала ее Стефанида, крестная Елесы. – Ты рассказывай, что видела! Позабыв о мокром белье и ведрах, пять-шесть баб столпились вокруг Квашни. – То и видела. Поели они, головами вот так помотали, будто благодарят, и на выпас убежали, а там и в лес. – Волки? – Волки, чтоб мне белого дня не видать! Новость произвела смятение. Побледнел и переменился в лице Пушилин сын Веретно – в конце зимы он повздорил с Елесой на посиделках и с тех пор тайком ждал себе беды. Никишка Телятя вдруг вспомнил, что должен помочь с сенокосом тестю, и сбежал в Любимовку – а на деле-то убоялся, что это ему хотят припомнить случай, когда у него сдохла лошадь, а он потом орал на все село, что ее сглазил Ермолай, Агнеин муж, он до епископа в Плечееве дойдет. Иные бабы разохались: ох, коровушки наши, поедят их всех! У колодца, во дворах, на краю покоса, пока пережидали в тени самый зной, бабы толковали и спорили: кто ссорился с Агнеиным семейством, на кого натравят зубастое лихо? Люди более разумные, несмотря на клятвы Квашни, ей не очень-то поверили. Одни говорили: мол, известно, и Агнея, и хозяин ее – люди знающие, знатки́ 2 , вот на них и наговаривают. Баб послушать – так Агнея всяку ночь на медведе по селу верхом катается, да не в своем виде, а в свинячьем обличии. Другие отвечали: то-то и оно, что знатки, всякое могут, может, и взабыль волков приваживают. А зачем, спросишь? Затем, как недосчитаемся коровы-другой, а то и десятка, будешь знать зачем. В густом от зноя воздухе веяло тревогой. Заканчивался сенокос, в лесу созрела черника, на нивах доходила рожь, вот-вот пора будет жать. Стояли ясные, жаркие дни, чуть не всякий вечер где-то за небокраем погромыхивало, даже видели издали блеск молний в тучах. «Илья святым воду развозит! – говорил дед Саваля. – Как бы на нас бочку-то не опрокинул!» Поговаривали, что надо бы сходить с попом в поля и помолиться, чтобы бог уберег от грозы на время жатвы, не дал дождям навалить в сено пуд навоза. А тут еще эти волки! Пушилиха, баба робкая, на другой же день с утра взяла десяток яиц, кусок масла, побежала спозаранку к Агнее, поклонилась по-соседски, просила не помнить какого зла. Агнея заверила, что между ними никакого зла нет, но приношения взяла и очень благодарила. Не прошло и пары дней, как разговоры о волках дошли до самой Агнеи. Агнея была здешней уроженкой, в селе, да и во всей волости, хорошо помнили ее мать, Соломониду Силантьевну: та была лучшей повитухой, у нее, как говорили, ни одна роженица и ни одно дите принятое не умерло. За это ее почитали, на ее могилу близ миловского Михайло-Архангельского храма ходили молиться бесплодные и беременные бабы, забирали оттуда по горсточке земли и носили в узелке на шее. Молодой священник, отец Ираклид, несколько лет назад сменивший покойного отца Памфила, очень на это негодовал, возмущался, что мол бабы старуху Соломониду в святые возвели, и гонял бабенок с церковного кладбища прочь, но могилу не трогал – христианское погребение, и при жизни Соломонида ни в чем дурном замечена не была. Немалую часть любви к Соломониде унаследовала Агнея, вместе с ремеслом знахарки и повитухи. На вид она была самая обычная баба средних лет, невысокая, кругленькая, румяная, и в простых чертах ее лица светилось расположение ко всем, ласковая приветливость. Всякий в Милове, да и в окрестностях, знал ее с детства – ее или своего, смотря по возрасту, – и оттого заподозрить что-то дурное в ее знаниях было трудно. Даже когда бабы на посиделках заводили разговоры о колдовстве, начинали припоминать разные пугающие случаи – о порче, о том, как некая ведьма перекидывалась свиньей или колесом, – кто-нибудь да замечал: мол, хорошо, у нас не так, как в иных местах, у нас Агнея – баба добрая, не вредная… Когда через пару дней к Агнее вечером зашел староста, Дементий, хозяйка с дочерью готовились ужинать: Елеса как раз положила на стол две ложки, а мать ее вынула из печи горшок. – А что, хозяина нет? – оглядываясь, спросил Дементий, после того как поздоровались. – На заимке он, Демеша! – Агнея поставила горшок на шесток и оправила передник. – Где нам хлеб, там и вам хлеб – поужинаешь с нами? – Что у вас? Ему ответила Елеса: – Черна, мала крошка, соберут немножко – вот и будет угодья плошка; в городе Торжке продают бабу в горшке. Дементий не очень удивился: он давно привык, что порой Елеса изъясняется непонятно. – Кашка у нас полбяная, Демешенька, – пояснила эту темную речь Агнея. – Вот, Пушилиха и маслица свежего принесла по-соседски. – Я уже от стола. Сынка ждете? Где его бог носит, обалдуя этого? – Да уж придет, не придет – его дело! – Агнея махнула рукой. – Не малец уж, где мне за ним уследить. На рожке заиграется – обо всем забудет! – Ох, доиграется он у тебя однажды на своем рожке! – выразительно ответил ей Дементий и шевельнул косматыми черными бровями. Он был крестным Ильяна, Агнеиного сына, но давно отчаялся наставить того хоть на какой-нибудь путь. – Ох, да что ты, Деменюшка! – Агнея прыснула, как девка, зажала рот рукой и глянула в сторону Елесы. – При дочке-то! Дементий пристально взглянул на Елесу; та в ответ лишь повела бровыми. С первого взгляда всякий понял бы: Елеса пошла не в мать. Во внешности Елесы, худощавой и смугловатой, не было ничего общего с мягкой по сложению и повадке Агнеей, и уже несколько лет как дочь переросла ее на полголовы. Дементий и его ровесники помнили Агнею пухленькой, болтливой, смешливой румяной девкой, светловолосой и светлобровой, но ее дочь лепили из другого теста, не пшеничного, а ржаного. Красивой Елесу в селе не считали, хотя собой она была недурна: жестковатые черты продолговатого лица смягчал немного курносый нос и темные брови ровной дугой. При взгляде на нее всякий сразу замечал высокий лоб, таивший невесть какие мысли, и большие глаза с густыми черными ресницами, из-за чего сами глаза – серые, с зеленовато-желтым ободком вокруг зрачка – казались темными. Эти глаза наводили на мысль о болоте, об омутах: на вид все гладко, но задержишься – и затянет на темный свет. Темной, как сумрак леса, была и ее коса – толстая и длинная, что считалась главным ее украшением и предметом зависти девок ее рощи 3 . На первый взгляд Елеса смотрелась миловидной, а на второй в ней угадывалась глубина, которая мешала замечать миловидность. Она была не как другие девки, у кого на уме лишь забавы да женихи. Елеса, хоть и исполняла все, что положено делать девке, о забавах и женихах думала не больше, чем сам Дементий, оттого и женихи не думали о ней. В селе на нее смотрели как на девку странную, внушавшую невольное уважение даже тем, кто старше, смешанное с опасением. Ей еще не было двадцати лет, но в ней уже видели преемницу и матери, и бабки. Говорили: Агнея-то – ведунья выученная, а дочь ее – прирожденная, такие выученных втрое сильнее. Разговорчивостью Елеса не отличалась и больше молчала, пока ее не спрашивали; но и случись ей вступить в разговор, речи ее порой бывали так темны, что в селе ее считали «блажной». – Да вот о девке-то я… – Дементий провел рукой по густым темным волосам; уже поседевшие кое-где, они стояли грозовой тучей вокруг головы, из-за чего его и прозвали в селе Дементий Туча. – А что моя девка? – Агнея в выразительном изумлении округлила небольшие голубые глаза. – Она у меня смирная. – Смирная-то смирная! Да болтают бабы… будто она волков кормит! Елеса молча отвела глаза, но по лицу ее было видно: стану я еще на всякие глупые наветы отвечать! – Кормит… кого? – Волков! Кого! Бабы видали у вас на задах огорода. Мол, два волка приходят, она их кашей из горшка кормит! Проходу не дают мне второй день: поди, Демеша, разберись! Нынче сам батюшка остановил: поди, мол разведай, а то я в Плечеев к епископу пошлю. – Ахти мнеченько! 4 – Еще больше выпучив глаза, Агнея схватилась за щеки. – Уж и к епископу! За что же он к нам так немилостив, отец Ираклид! Уж мы ли… – Ты не причитай, а отвечай! – с досадой оборвал ее Дементий. – Кормите волков? Для какой-такой надобности? На кого натравить хотите? Коли на Никишку с его лошадью, так он болван, станет епископ его слушать! – Да кто же кормит волков-то? Я тебе что – Баба-Яга, костяная нога? Они что – цыплята или телята? Да в сию пору. – Агнея ткнула рукой за оконце, где двор был залит теплым светом летнего заката. – Нынче не зима, им и без нас не голодно. – А что же ты тогда на двоих столько каши наварила, что десятерым не съесть? – Дементий ткнул на горшок. – Хозяин у тебя на заимке, сын где-то груши околачивает… рожком, а вы здесь наготовили, как на Маланьину свадьбу! К чему бы это? – Да нынче работы много, некогда всякий день стряпать! Один раз сварила, будем с дочкой три дня есть. А может, и хозяин зайдет. – А может, вы с кем этой кашей делитесь? Вот как будут сумерки, пойдем с тобой на зады да поглядим – не придет ли кто за этой кашей! – Ахти мнеченько, Демеша! – Подвижное лицо Агнеи приняло такой вид, будто она сейчас заплачет. – За что же ты казнить меня хочешь? Или я тебе чем не удружила? – Бабы говорят, вы волков привадите, а потом они весь скот перережут! А батюшка и вовсе: мол, коли и правда окажутся волки, надо гнать вас всех из села! – Нас гнать? – На лице Агнеи испуг и возмущение менялись с быстротой ряби на воде. – Да на нашем корне все Милово держится! Не я ли из самых здешних старейших жителей? Мать моя, Соломонида Силантьевна, всю жизнь здесь прожила, в старой еще церкви крещена была! Ее мать, Маврея Власьевна, всю жизнь в Милове жила, здесь родилась. Ее отец, Власий Мерьяныч… Отец мой, Ильян Данилович… Да ты на кладбище глянь, сколько там дедов моих! Еще и церкви в Милове не было – а могилки наши дедовы уже были! – Да полно мне про бабок-дедок толковать! – оборвал ее Дементий. Ему тоже все это не нравилось. Если отец Ираклид будет требовать изгнания Агнеи с семейством и дойдет до епископа в Плечееве, жди беды. Но и изгнать лучшую знахарку и повитуху значило сильно обидеть село. Одни будут за Агнею, другие против, и как бы Милово не пошло войной само на себя. – Посижу нынче с вами до ночи на задах, – решил Дементий. – Завтра скажу: нет никаких волков, вот вам крест, православные. Авось утихнут. Агнея переглянулась с дочерью. У Елеса дрогнули губы, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Дементий скакал пристальным взглядом с одного лица на другое; вдруг ясно ощутил, что перед ним – две бабы, великие умелицы вертеть хвостом, обдурят тебя, и не заметишь как. Сурово нахмурился: не на таковского напали. Он видел, что мать и дочь без слов ведут спешный разговор, а значит, им есть чего скрывать. – Вы того, не дурите! – прикрикнул Дементий. – Я к тебе, Агнеюшка, по дружбе один пришел. Будете вилять – людей позову. – А жена тебя не заревнует, дядя Дементий, если ты с нами тут до ночи просидишь? – негромко заметила Елеса. – Скажут, почтенный такой человек, а сам дома не ночует, по чужим бабам ходит… – Авось и забудут про волков – новая-то сплетня послаще покажется! – засмеялась Агнея. – Ну, воля ваша! – Выведенный из терпения этой насмешкой, Дементий вскочил, схватил шапку и устремился к двери. – Скажу батюшке, что вы запираетесь, он живо людей нагонит полну улицу… Не понимаете добра… Он сделал лишь несколько шагов, как Агнея колобком выкатилась ему наперерез и встала перед дверью, заслонив ее своим пышным телом. Дементий едва успел остановиться, чтобы на нее не налететь, и уперся длинной рукой в косяк у нее над головой. – Демешенька, куманек, да что же ты такой сердитый? – запела Агнея вполголоса. Она смотрела на Дементия снизу вверх, его черная, с легкой проседью борода почти касалась ее поднятого лица. – Истинно туча грозовая! Уже и полыхнул, слова не скажи! – Пусти, ну! – Говоря это, Дементий, однако, сделал шаг назад. Речь шла о другом, но ему вдруг вспомнились давние годы, когда он был молодым парнем и вместе с прочими наблюдал, как Агнея с девками своей рощи водит хороводы по весне. – Правды сказать не хотите, так пеняйте на себя! Я что, а вот люди ваших бесовых игрищ не потерпят! – Люди! – Агнея уперла руки в бока и покачала головой. – Для людей же и стараемся! А благодарность где? Бранить нас, гнать, попрекать! – Чем это вы для людей стараетесь? – А вот тем! Сказала бы я тебе, да ведь не поверишь! – Если нагородите с три воза – не поверю! Знаю я вас, хитрецов… Выразительно вздохнув, Агнея отошла от двери и уронила руки. – Ну, коли и ты, Демешенька, мне не веришь, чего уж… Вот хочешь людям добра сделать, а они на тебя наплетут, как три воза накладут! Хотите гнать нас из села – гоните, а бог-то все видит! Уйдем, будем у отца на заимке жить, а вы тут пропадайте как хотите! – С чего же нам пропадать? – Дементий, смущенный и озадаченный, бросил на нее угрюмый взгляд. – Да что говорить! – Агнея махнула рукой. – Коли у самых добрых соседей мне веры нет… – Агнея! – Дементий шагнул к ней. – Хочешь добра – так не крути, а говори как есть! – Те волки… – Агнея взглянула на дочь. – Они ведь слуги не мои, а хозяина моего… – Ермошки! – рявкнул Дементий, мол, теперь-то все ясно. На самом деле ясности не было никакой. В жизни Агнея, рожденной и выросшей на глазах у Милова, имелась лишь одна тайна. Никто не знал, где и как она раздобыла себе мужа. Ни один человек во всей волости не называл себя Ермолаевой родней. Никто не ведал, как он завелся на своей заимке и как Агнея с ним столковалась, а только однажды она, недавно похоронившая родителей, явилась в Михаило-Архенгельскую миловскую церковь с незнакомым парнем, угрюмым и неразговорчивым, и попросила еще старого попа, отца Памфила, их обвенчать. Друг другу они подходили, как серый волк и белая овечка, но зажили, однако, дружно. И, как говорили, со дня своего венчания Ермолай в церкви больше не показывался. Отец Ираклид, повстречав его в селе, крестился и сплевывал за левое плечо. Однако Ермолай не имел себе равных в лекарском деле, нашептанными травками изгонял любую хворь. Обладал он и еще одним умением, драгоценным для всего села: мог повелевать ветрами и тучами, как своими псами. Не раз бывало, что в засуху везде поля сохнут, а над миловскими – дождь. Или, наоборот, в мокрое лето везде нивы мокнут, а над миловскими вёдро. Ни разу на последние двадцать лет поля не било градом, не зажигало молниями, и потому Ермолая, хоть и сторонились, но уважали. Особенно люди опасались встречаться с ним глазами – говорили, от одного взгляда его темных глаз под косматыми бровями можно захворать. К облегчению миловцев, Ермолай и сам не отличался общительностью и в селе постоянно не жил: верстах в десяти, в лесу, у него была заимка, а вокруг он устроил несколько бортевых деревьев. Когда срочных работ на поле не находилось, он переселялся туда: следил за бортевыми соснами, собирал грибы и травы, выкашивал полянки и лужки у ручьев, топил деготь, жег в ямах уголь для сельского кузнеца Максима и занимался еще невесть какими загадочными делами. – Так ты говоришь, хозяин твой не дома? – Дементий еще раз огляделся, думая, не пропустил ли Ермолая, спокойно сидящего у печи. А ведь мог бы: Ермолай – колдун, не захочет показаться, так глаза отведет, не увидишь его, даже если наткнешься. – Не дома. В лесу он, на заимке у себя. – А как же… что же за звери? С чего он их из лесу выгнал? Агнея глубоко вздохнула, снова переглянулась с дочерью. – Один баит, другой лает, – негромко сказала Елеса. – Шерсть черна соболя, очи ясна сокола. – Что? – Летит орлица по синему небу, крылья распластала, солнышко застлала. Марья Мария по воду ходила, ключи обронила. При этом Елеса смотрела на мать, и Дементию показалось, что к ней-то девка и обращается. Может, та поняла, сам он ничего не понял. Взглянул на Агнею: может, растолкует? Углы ее рта опустились, и вмиг перед Дементием оказалась другая баба: веселость и приветливость исчезли, как снятая личина, под ними обнаружилось лицо усталое, опустошенное. Дементия кольнула в сердце жалость: Агнея-то баба простая, добрая, а с таким семейством какой груз тяжкий на себе волочет! Муж колдун угрюмый, сын балбес бесполезный, дочь блажная… И ведь виду не подаст, всегда веселая, приветливая… Лет двадцать назад он сам был не без мысли посвататься к Агнее, да мать не разрешила: сказала, Агнейка вслед за Соломонидой будет бабить 5 , ее у себя дома не застанешь, все хозяйство прахом пойдет. – Это не звери, Демешенька. – Агнея села и сложила руки на коленях. – Пора-то какая идет? Ефимьи Стожарницы 6 прошли. Илья Муромец по небу на шести жеребцах черных разъезжает, грозовые тучи загоняет. Не слыхал, как вчера грохотало, раскатами так – это ведь к граду! Не смилуется Илья – останемся без хлеба. – Это я все знаю, чай не малец. Ты о волках-то? – Я про то и говорю. Это не волки. Это хозяин мой тучи грозовые прислал и велел всякий день нам их кормить. Прокормим до Ильина дня 7 – смилуется Илья, не погубит поля. А не прокормим – словно звери лютые, обрушатся они на нивы наши дождем, грозой и градом. – Охти мне… – Дементий перекрестился. От Ермолая чего-то подобного ожидать было можно. Вот как он держит в повиновении грозовые тучи! – Мне-то, думаешь, легко их прокормить? По вот такому горшку всякий день. – Агнея кивнула в сторону печи. – Для людей ведь стараюсь, а люди на меня напраслину возводят. Помогли бы лучше… – Так эти звери… тучи грозовые? И вы их кормите? – Кормим, злобу усмиряем, нивы наши оберегаем. А ты как думал? Слышал, в Желанове летошный год три поля молнией пожгло – тоже люди уже серпы навострили, а без хлеба остались. – Ну и ну! – Дементий перекрестился. – Так это выходит… самого Ильи Грозового волки… псы… – Его, а хозяин мой умеет их приманить, да и все. В Милове никому от тех волков вреда не будет, в том тебе Христом-богом клянусь – Но ты, дядя Дементий, не говорил бы никому про них, – подала голос Елеса. – Ты-то человек понимающий. А сейчас соберутся глаза пучить, спугнут их, больше уж их кашу есть не заманишь, и пропадай наше жито. – И от хозяина нагорит нам! – подхватила Агнея. – Скажет, дал вам, двум дурам, дело простое, знай кашу вари да псов корми, а вы и того не смогли! Осердится, уйдет, и как мы без него? – Я не скажу, – пообещал Дементий. – А нельзя ль мне… хоть чуток поглядеть… Агнея и Елеса снова переглянулись. – Ин будь по-твоему, – сказала Агнея. – Сам увидишь – мяса кровавого эти волки не едят. *** Сгустились сумерки, месяц засиял, будто только что вынырнул из ведра с молоком. Вслед за Елесой Дементий вышел на крыльцо. Агнея вручила ему живую курицу, и он, держа ее под мышкой, чувствовал себя несколько глупо. – Тихонько ступай, дядя Дементий, – вполголоса предупредила Елеса. – Огня нельзя зажигать: и люди приметят, и зверей небесных спугнем. Иди за мной. С большим горшком каши, прижатым к груди, она обошла избу и углубилась в длинные огородные гряды позади. Огороды выходили к ручью, впадавшему в Оку с другой стороны села, а за ручьем через небольшой выгон темнел лес. Понятно, почему загадочные волки приходят с этой стороны – тут и вода, и дебри, и от людей подальше. Елеса прошла через посадки капусты, гороха, репы и лука в самый конец, где стеной стояли заросли смородины. – Ты здесь обожди. – Елеса показала старосте на самый раскидистый куст. – Сиди тихо, не шуми, не показывайся, чтоб они тебя не учуяли. Давай мне Малашку – семьдесят рубашек. Горшок с кашей Елеса поставила под самый дальний куст, курицу взяла в руки. Дементий скрылся в смородине. Его била дрожь – и от вечерней прохлады, и от ожидания. Он был человеком опытным, не раз бивал и волков в лесу, но теперь дрожал от мысли, что рядом с ним будут две небесные грозовые тучи… Елеса села наземь, подвернув под себя толстые полы черной, как в этих краях носят все взрослые женщины, клетчатой поневы. В селе все затихло, люди разошлись спать перед завтрашними работами, даже псы не лаяли. Ночные птицы перекликались в лесу. Закат остался за спиной, небо опускалось на землю морем влажного мрака, и только месяц светил, такой молодой и задорный, что ясно делалось, почему его зовут удалым молодцем. Напряженно прислушиваясь, Дементий не услышал ни единого лишнего звука. Заглядевшись было на месяц, вдруг ощутил движение воздуха, кусты впереди заколебались. Вгляделся – и вздрогнул. Елеса стояла у дальнего куста, горшок с кашей стоял у ее ног. Склонившись, она опустила наземь курицу. – Хлеба нынче нет, ешьте вот кашу, тучки серые, – тихо сказала Елеса. Две крупные, проворные тени выскользнули из-за кустов и устремились к ней. У Дементия оборвалось сердце, он готов был вскочить, но удержал сам себя. В темноте белела рубаха Елесы и курица. Тени, не обращая внимания на ту и другую, вились вокруг горшка. Приглядевшись Дементий различил двух волков: по очереди засовывая морду в широкий горшок, они жадно ели чуть теплую кашу, чавкали по-собачьи. Елеса стояла и ждала, курица сидела у ее ног, недовольная, что ей не дали спокойно поспать у себя на насесте. Но вот волки вылакали всю кашу, облизали дно горшка и сели перед Елесой. В отсветах месяца и звезд их глаза мерцали двумя парами зеленых светляков. Без боязни Елеса протянула руку и потрепала по загривку того и другого. Потом встала на колени, так что ее голова оказалась вровень с их мордами, и положила на них руки. – Тучки вы мои небесные, слушайте меня! – тихонько сказала Елеса. – Больше вам ходить сюда не нужно. Люди вас видели, тревожатся. Не надо вам в село лазить, даже пусть и ночью. Проведают люди, выследят вас – и вам худо будет, и мне. Волки поняли ее речь, чему Дементий не удивился: один понурился, а другой тихонько заскулил и стал совать морду в ладонь Елесы. Она ласково погладила его. – Я голодными вас не оставлю. Завтра приходите, но ждите там, в лесу, близ опушки. На выгон не суйтесь. Как совсем стемнеет, я выйду. А теперь бегите прочь! Она поднялась на ноги, а волки один за другим скользнули в темноту и растворились там. Елеса посмотрела им вслед, потом подобрала курицу, сунула под мышку, взяла в другую руку пустой горшок и позвала: – Дядя Дементий! Ты там жив? Вылезай, ушли они. Дементий выбрался из-под веток, весь окутанный свежим духом смородинового листа. – Чтоб я чего видел… – Передернул плечами и снял с шеи гусеницу. – Господи прости… – Волков видел? – Видел… – А вот и Малашка – семьдесят рубашек! – Елеса тряхнула птицей под мышкой. – Чихать они на нее хотели, тучи небесные крови и мяса и нюхать не станут. Вот что, дядя Дементий! Ступай-ка ты домой и никому не говори, где был и что видел. Станут тебе про волков толковать – скажи, померещилось бабам. А они больше в село не придут, обещаю. Проводив Дементия через огород и двор, Елеса выпустила его на улицу и заперла за ним калитку в воротах. Потом отнесла курицу в курятник, заперла его, выпустила пса и села на крыльцо, глядя на месяц. Полночь… Сейчас… Хорошо, что они успели добраться до леса, иначе остались бы на огороде до зари, а это грозило бы бедой. Теперь придется ходить с тяжелым горшком до самой опушки и дальше. Но долго сидеть было некогда – этой ночью ее еще ждала усердная работа... Глава 2 С этими двумя волками Елеса встретилась, когда на Прокопия 8 пошла в лес отнести отцу хлеба и крупы. «Видно, Ермошкины бесы ему сено сметали в копны!» – с завистью говорили в селе: никто не видел, чтобы Ермолай появлялся на своих покосах, а к утру все сено было собрано и сметано в стога. Он сидел на своей заимке давно, и у него должны были выйти припасы. Елеса несла отцу свежий хлеб, несколько первых огурцов, мешочек крупы, кусок сала в заплечном коробе и лукошко переложенных сеном яиц. Ермолаева заимка лежала верстах в десяти от села, в глухом лесу. Мало кто смог бы пробраться сюда по еле видным тропинкам через чащу, обойдя топкое болото и одолев две-три мелких лесных речушки. Кажется, ни разу здесь не было никого, кроме самого Ермолая и его домочадцев: если кому-то в селе требовалась помощь, то передавали Агнее, а она посылала за мужем кого-то из детей, чаще – Елесу. Елеса дорогу знала хорошо. Тропа на Желаново ныряла в лес, но Елеса шла по ней не более версты, а потом сворачивала прямо в чащу и еще версты три шла по ей одной понятным приметам. Потом начиналась новая тропа – на Ненаглядово, и по ней она шла еще версты две. До заимки оставалось уже недалеко, как вдруг тонкое чутье подсказало Елесе: сзади кто-то есть. Донесся шорох ветвей. Она оглянулась и вытаращила глаза – из кустов на нее смотрел волк. Тут же рядом вынырнула голова второго. Это что еще за новости! Бывает, что летом волки, когда стая расходится, охотятся парами, но это были не волк и волчица, а два молодых самца. Елеса не столько испугалась – ее испугать было трудно, – сколько удивилась: уж где она не ждала встретить волков, так здесь, вблизи отцовой заимки! – А ну, добры молодцы, ступайте своей дорогой, а я пойду своей! – властно приказала она. Волкам в ответ полагалось бы исчезнуть в зарослях, но напротив: они вышли из кустов и медленно, принюхиваясь и приглядываясь, направились к ней. Елеса слегка дрогнула: звери выглядели плохо, как изголодавшиеся: бока впалые, шерсть свалялась. С чего бы – ведь не зима на дворе! Не бешеные ли, сохрани Праведный 9 ! С чего им голодать в самый разгар лета, когда в лесу полно мелкой живности и ягод. На морде того, что был покрупнее и шел первым, и впрямь виднелись синие пятна от созревшей черники. Желтые глаза впивались в Елесу, обшаривали ее с головы до ног. Она попятилась. – Не балуй! – строго велела она первому и быстро огляделась, выискивая чего-нибудь похожее на оружие. – Я вам не добыча, ступайте своей дорогой! Волк было присел, отступил, но, стоило ей сделать шаг, кинулся наперерез. Елеса подхватила с земли обломанный сосновый сук и замахнулась; волк опять отскочил. Увлеченная им, Елеса упустила из виду второго, как вдруг услышала за спиной шум, ощутила близкое движение – и что-то тяжелое обрушилось ей на плечи. Волк прыгнул и вцепился в короб у нее за спиной. От сильного толчка Елеса упала, распласталась было по земле, ощущая, как зверь всей тяжестью навалился ей на спину и дышит в самый затылок. Любая девка или баба ума бы лишилась от страха, но Елеса, отчетливо сознавая, что вот-вот в шею ей вопьются клыки, сохраняла хладнокровие. Не на такую напали… Согнув колени, она перевернулась на бок, живо сбросила с плеч короб вместе с волком, откатилась, вскочила на ноги. Второй волк прыжками мчался к ней. Елеса сделала несколько быстрых шагов в сторону, а потом свела ладони вместе, подняла руки и совершила длинный прыжок вперед, как делают, собираясь нырнуть в воду, одновременно разводя руки в стороны. Ее тело взмыло в воздух, стало падать… и исчезло, не коснувшись земли! На лесную землю упал буровато-серый заяц-русак – вернее, зайчиха. Не оглядываясь, она длинными прыжками устремилась в чащу и мгновенно пропала с глаз – только хвостик пушистый мелькнул. *** Избушка из крепких толстых бревен, под дерновой крышей, пряталась под высоченной елью. Трубы на крыше не было: отапливалось жилье печью-каменкой по-черному, как встарь. Заяц-русак выскочил на поляну, и в это самое мгновение дверь отворилась. Ермолай, согнувшись, шагнул через порог и слегка вздрогнул, заметив движение. Прямо в длинном прыжке заяц перекувырнулся в воздухе… и на поляне появилась девушка с растрепанной темно-русой косой. Пробежала несколько шагов, ловя равновесие после прыжка, замахала руками, остановилась и ладонями закрыла себе глаза. Постояла так, потом медленно опустила руки, моргая и нелепо вращая глазными яблоками. После пребывания в облике зайца, когда даже на бегу видишь все вокруг, по бокам и сзади, кроме только кончика собственного носа и хвоста, возвращение к человеческому зрению – только перед собой, – воспринималось как внезапная слепота на три четверти. Ермолай, не раз уже видевший это превращение, только хмыкнул. Был это крепкий мужик на пятом десятке, с густыми, чуть волнистыми русыми волосами, уже чуть пронизанными сединой, с такой же густой, длинной бородой, припорошенной белым на щеках. Черты у него были крупные, твердые, лицо смуглое, густые брови черны как уголь, а изжелта-серые пронзительные глаза всегда смотрели отстраненно. Не угрожающий, отрешенный, взгляд этот наводил на людей жуть: казалось, Ермолай смотрит на тот свет, и его же увидит всякий, кто с ним повстречается глазами. Когда Ермолай бывал в селе, люди ходили, оглядываясь, и все дружно испытывали облегчение, когда он убирался к себе на заимку. Но при том жило в волости мнение, что нет такой хвори и беды, с какой Ермолай миловский не совладал бы. – Здорово, дочка! – окликнул Ермолай, когда Елеса пришла в себя. Голос у него был низкий и глухой; казалось, он исходит не из рта, а откуда-то из самого чрева. – Оооо… батюшка! – Утвердившись на ногах, Елеса всплеснула руками. – Ты не поверишь, что случи… Повстречала я на тропе ненаглядовской двух волков, да какие-то чудные волки! Ни слова, ни взгляда не боятся! Кинулись на меня, один на спину прыгнул! Думала, загрызет – едва сумела перекинуться да бежать! Что это такое? Откуда у тебя здесь такое диво? Или ты повздорил с кем? В ответ на эту речь Ермолай глухо рассмеялся. – Повстречалась ты, стало быть, с этими двумя удальцами? Говоришь, хотели съесть? – Истовое слово! На спину кинулись – хорошо, там короб висел… Ахти мне! – Елеса снова всплеснула руками. – А короб-то! Я ж его там сбросила! И с яйцами лукошко – поди, побились все! А там и крупа, и сало, и хлеб… Тебе все несла! – Да уж, несла, да не донесла! – Ермолай снова хмыкнул. – Сдается мне, ни хлеба, ни сала, ни яиц не видать мне. А короб – сходи подбери. Больше уж не тронут. – Не тронут? Ты верно знаешь? Ермолай, только хмыкнул: он всегда говорил то, что знал. – Ступай, хоть крупу принеси. Я грибов набрал, похлебку сделаем. А этим удальцам я ужо выдам пирогов… – Батюшка, да кто ж их прислал? Ворог какой? Простые волки не смели разбойничать так близко от Ермолаева жилья и не напали бы на нее. – А вот узнаешь. Ступай за коробом, их там уже нет. Потом увидишь, что будет. После этих слов никто не стал бы допытываться дальше, а Елеса с раннего детства привыкла, что они завершают разговор. Она только поджала губы и пошла назад к ненаглядовской тропе. По пути Елеса была сильнее против обычного настороже, хотя и чуяла, что испугавших ее зверей поблизости нет. Вот и то самое место. Еще издали она увидела валяющийся посреди тропы короб; подойдя ближе, заметила на мху обочины перевернутое лукошко. Лесная земля вокруг была усеяна кусками белой скорлупы от разбитых яиц. Ни одного не уцелело, но они разбились не оттого, что выпали из лукошка. Не только от того. Все до одного яйца, какие не разбиты, те раскусаны, содержимое вылизано начисто, так что даже муравьям почти не осталось поживы. Елеса подняла короб – он был пуст, не осталось даже той тряпочки, в которую Агнея заворачивала сало. В трех шагах лежал мешочек с крупой – разорванный. Судя по всему, его надорвали зубами, наступив когтистой лапой. Часть полбы высыпалась на тропу. Шепотом бранясь, Елеса встала на колени и собрала что смогла. К зерну примешалось немного мелкого лесного сора, но не выбрасывать же его, особенно в эту пору, перед жатвой. Ссыпав полбу обратно в мешочек, Елеса увязала его и бросила в короб с полуоторванной крышкой, короб накинула на плечо. Еще раз огляделась – ни малейшего следа волков. Сожрав припасы, они убрались куда подальше. Елесе лишь оставалось обругать их кастью облезлой и тронуться назад к заимке: отец ведь велел ей вернуться. – Все сожрали! – объявила Елеса, войдя в низкую тесноватую избушку. – Вот. – Она положила на стол мешочек с полбой. – Больше ничего. И яйца, и хлеб, и сало – ни крошки не осталось. Даже ветошку сальную, видать, сглотнули. – Вот им счастье нынче выпало! – хохотнул Ермолай. – А то ведь отощали совсем было. Чуть ноги таскали. Я им говорю: друг друга-то не сожрите. – Откуда они взялись? – Елеса села у стола и уставилась на отца. – А ты чего расселась, как боярыня? Хоть полбу принесла – грибы вон под окном, давай, займись. Ермолай часто уклонялся от ответа, и Елеса привыкла к этому: не все, что знал отец, полагалось знать ей. Разбирая грибы, она невольно задумалась: как вышло, что ее разговорчивая, приветливая мать сошлась с молчаливым, угрюмым на вид отцом? С дочерью Ермолай был еще общительным, если сравнить с другими. На него она немного походила лицом: что-то общее было в чертах, в глазах, а больше в выражении, уверенном и чуть настороженном, чуть отстраненном: увидев их вместе, всякий догадался бы, что это отец и дочь. Елеса сварила кашу, они поели вдвоем, потом Ермолай ушел на озеро ставить на ночь сети. Елеса прибралась в избушке, вымела, оттерла мхом с песком горшки и плошки – отец не слишком утруждал себя этим, – зачинила, сидя на завалинке снаружи, его серый сукман. Вынула и взбила свой постельник, расстелила на лавке. Ермолай все не шел. Елеса сидела в тишине, слушая птиц. Потом вдруг разобрала, что отец с кем-то разговаривает. Удивилась: отец не обещал привести гостя, а сам кто же смог бы сюда дорогу сыскать? Уж не братишка ли пожаловал? Выйдя наружу, Елеса увидела отца у края поляны. На первый взгляд, он был один… но тут же рядом мелькнуло нечто серое, и Елеса с изумлением узнала сперва одного волка, потом второго! Будто псы, те вились вокруг Ермолая, прижимали уши, льнули к коленям. Те самые! Елеса охнула, Ермолай посмотрел в ее сторону. – А вот и дочка! Ну, вы, ухари, ступайте к ней, кланяйтесь, прощенья просите. Напугали девку, побегать заставили, да еще и припасы мои подъели! Ермолай говорил вроде бы сурово, но Елеса слышала в его глухом голосе скрытый смех. Стоя у двери избушки, она смотрела, как сперва крупный волк, а за ним второй бредут к ней через поляну, и вид у них точно как у пристыженных псов. Один хромал сразу на две лапы – заднюю правую и переднюю левую. Елеса ждала, уже без малейшего страха, только в недоумении. Она знала, что ее отец может и знает многое – а еще больше такого, о чем она не знает. Но волки! Он умеет и отогнать их, и напустить, но зачем они пришли к его избушке? Звери тем временем приблизились к ней. Шли, опустив головы. В двух шагах от Елесы сели на землю, потом легли на брюхо, уткнувшись мордами в хвою и мох. – Прощения просят, – пояснил Ермолай. – Ты уж прости их, дочка… по-христиански! – Коли ты велишь, я прощу… но отчего бы им свою вину не отслужить? Пусть поймают нам косулю, принесут взамен того, что съели. Ермолай опять хмыкнул, а оба волка стали тонко, жалобно подвывать. – Что это за диво? – Не могут они косулю поймать. Лягух и тех не едят, не лезет в пасть. – Они что – хворые? Молодые же, зубы вон такие! – Зубы-то у них… Эх! Ступайте, сынки! – Ермолай махнул рукой. – Нынче не будет вам ужина, вы свое уже съели. Да и мое заодно. Завтра к обеду подходите, уху сварим. Волки вздохнули и неохотно убрались с поляны в лес. На опушке оглянулись с тоской в глазах. Елеса таращилась им вслед. Ермолай снова хмыкнул. Темнело, пора было спать. Выпала роса, насытив воздух плотным, хоть руками разводи, запахом земли и трав. Ермолай лег на конике у печи, Елеса – на лавке. Спала она крепко, но вдруг проснулась, чувствуя рядом движение. Донесся легкий скрип двери, потянуло ночной прохладой леса… – Дочка! – шепотом окликнул Ермолай. – Поди сюда. – Что там? – Елеса откинула одеяло, спустила ноги с лавки. – Выйди. Осторожно. Смотри… Зайцем гляди. Ермолай мог бы и не предупреждать. С детства Елеса обладала «заячьим зрением», и вызвать в себе эту способность ей было не труднее, чем обычной девке – открыть глаза. «Заячий глаз» ночью видит почти так же хорошо, как днем. Он различает только два цвета: синий и зеленый, но среди густой синевы неба и зелени леса других почти и нет. Будучи маленькой, Елеса удивлялась, почему другие люди так слепы ночью, но мать ей объяснила: тебя нам зайцы принесли и на память «заячий глаз» оставили, а ты смотри, никому не рассказывай, а не то позавидуют – отнимут. В детстве Елесу устраивало такое объяснение. Позже она поняла, что отличается от других людей не только этим. В рубахе, босиком, она бесшумно вышла наружу. Ермолай молча показал ей что-то. Она перевела взгляд под стену избы и вздрогнула: там кто-то лежал! Два человека… двое мужчин вытянулись прямо на голой земле и крепко спали, подложив руки под головы. Едва не охнув, Елеса зажала себе рот рукой. – Не бойся, – вполголоса успокоил ее Ермолай. – Хоть криком кричи – не проснутся. Я уж так и этак пытался их разбудить, вызнать, кто такие да откуда – не сумел. Уж очень сильные чары на них наложены. Не наши какие-то. – Чааары… – протянула Елеса, начиная понимать. – Так это те самые… волки? – Перевертыши они, да подневольные. Кто-то их волками оборотил и в лес пустил. А они себе даже пропитания промыслить не могут. Лягушкой брезгают. – Ермолай глухо засмеялся. – Видать, знают: если хоть раз живую кровь попробуют, сами хоть кого разорвут, хоть мышь лесную, то все – оставаться им волкам на весь век. Вот и маются, голодают. Грибами сырыми, ягодами питаются. Ко мне пришли – еле ноги волочили, брюхо к хребту приросло. Еще день-два – и сдохли бы. Я уж их откормил понемногу, да все голодны. Как хлеб учуют – чуть из шкуры не выпрыгивают. Вот и на тебя напали – хлеб учуяли. Елеса слушала, разглядывая лежащих. Потом, осторожно ступая, подошла ближе, пригляделась. Оборотни были еще молоды. Один, лет двадцати пяти, с продолговатым худощавым лицом, спутанными темными волосами и бородкой, с надломленными густыми темными бровями. Второй еще моложе – безбородый отрок, русые волосы грязны и спутаны, но видно, что густы и вьются красивыми волнами. Лицо покруглее, прямоугольный лоб, темные брови, нос довольно крупный. Оба были недурны собой, хоть и вид имели довольно жалкий. Одежда их – невольные оборотни так и носят ее под шкурой, – была хорошей, добротной, не обноски какие-то, хоть и пострадала уже от лесной жизни. – Они каждую ночь оборачиваются, да только спят непробудно, – сказал Ермолай. – В полночь. А на заре опять зверями делаются, и тогда уже их легко разбудить. Жаль, в зверином облике сказать не могут, кто на них такую беду навел да за что. – Может, ни за что… – задумчиво сказала Елеса. Приятные лица оборотней смягчили ее сердце, и она уже не сердилась за утреннее происшествие. – Красивые молодцы. Может, по злобе… по зависти… Или из ревности бабы какие… – Бывало и так. – Ермолай помолчал. – Был случай в самом Плечееве. Полюбил молодец боярскую дочь-красавицу, а она за другого наладилась идти. Нашел он хитреца одного, уговорил подсобить. Как повез жених невесту в церковь – через волчий волос переступил да и обернулся волком. С коня пал, в темный лес убежал. Невеста поплакала да и пошла за того, второго. А первого жениха ее так и не сыскали, весь век волком прожил. – Так может, это он? – Елеса оглядела того и другого, прикидывая, кто из них жених. Всем известно, что во время свадьбы злые люди легче всего могут превращать людей в волков, особенно самих новобрачных. – То давно было, лет уж сорок тому, а этим сорок разве что на двоих будет. – И что же они – навек так останутся? – Того не ведаю. Может, навек их зачаровали, а может, на срок. – Как же узнать? – Хорошо бы чары с них снять, а то мне не с руки их весь век кормить. – Ермолай хмыкнул. – От них ведь пользы не дождешься: ни на лов пустить, ни на злыдня какого натравить. На вид звери лютые, а по сути не опаснее котят. – Это потому что они… люди. – Люди злее зверей бывают. Звери чарами не балуются. – Как такие чары снимаются? – Хлебом кормить не помогло, имен их мы не ведаем. Попробуй по рубашке им сшить, из нового полотна, беленого, каждую за одну ночь. Может помочь. Если тебе ради них трудов не жаль… – Я попробую. Как сошью, так принесу. С неохотой отведя глаза от лица младшего из невольных волков, Елеса ушла обратно в избу и легла, но заснула с трудом. Мысленно она оставалась возле оборотней, особенно младший стоял у нее перед глазами. Заячьим глазом она рассмотрела его хорошо и была уверена: его бы умыть, причесать, и стал бы красавец. Может, он и был женихом на неудачной свадьбе, а второй – дружка? Невольно она почувствовала даже зависть к неведомой невесте этого удальца. Да куда ей – такому только дочь боярская в версту. Но кто они? Елеса их не знала, Ермолай не знал – стало быть, не из ближних краев. Не из Желанова, не из Ненаглядова. Откуда же? Из каких краев прибежали, ног не чуя? Она легко себе представляла ужас невольных волков, несущихся без памяти через лес в надежде убежать от злого колдовства. Когда сама Елеса, в три года от роду, впервые превратилась в зайчонка, она не испугалась, только удивилась. Но быстро привыкла и вскоре уже одинаково уверенно чувствовала себя и в человеческом, и в заячьем теле. Иное дело – эти двое, обернутые не по своей воле и уже взрослыми. И ходить-то на четырех лапах, поди, не сразу приспособились, где уж там охотиться! Кабы не Ермолай, и правда, с голоду бы померли… Елеса хотела дождаться зари, но заснула. Когда проснулась, солнце уже вознеслось над вершинами, туман таял, а под стеной избы было пусто… *** – Батюшка, – начала утром Елеса, когда они сели доедать вчерашнюю кашу, – а не ты ли их… того… серыми шкурками покрыл? Иначе почему они тебя как отца родного слушаются? – Я? – Ермолай удивился. – Да я их знать не знаю. Стал бы я их обращать, чтобы потом кормить весь век, будто я им мамка? Дела мне больше нет? Сейчас на озеро схожу, сети выну, сваришь ухи – так они и съедят, нам разве по ложке достанется. Нужна мне такая забота? Они прикончили кашу, а потом, когда Елеса, вымыв горшок и ложки, вернулась в избу, Ермолай вдруг сказал: – Вот что, дочка. Забирай-ка ты этих удалых молодцов к себе, в Милово. – Что? – От удивления Елеса чуть не выронила горшок, который ставила на полку. Ей представилось: два волка сидят за столом в материнской избе и едят кашу ложками. – Мне здесь прокормить их трудно: рыба, да грибы, да из дичи кой-чего, да ведь им еще поди приготовь, они сырье есть не станут, а я им что, челядь? В селе вам легче: там и корова, и козы, и куры, и припасы кой-какие еще есть. – Но не можем же мы их в селе держать? – Елеса застыла, глядя на отца. – Зверей лесных! Люди увидят… Сам знаешь, что будет. – В селе их держать незачем. Пусть в лесу сидят, а как стемнеет, приходят в огород, будете им пропитание выносить. Тебе же легче – иначе ты ко мне сюда не набегаешься, то с крупой, то с яйцами, то с творогом, то еще с чем. А если и правда хочешь с них шкуры звериные снять… Не передумала? – Ну… – Елесу смутила мысль, что два оборотня отдаются на ее попечение. – Попробовать бы можно… – Тебе и то сподручнее. Сошьешь рубахи – сразу и наденешь на них. Искать не придется. Елеса привыкла слушаться отца: лучше всех в семье она понимала, как велико его скрытое могущество. Если он решил передать ей заботу о двух невольных волках, оставалось подчиниться. Ее томили опасения – в селе трудно скрыть такое диво, как два лесных волка в огороде, уж слишком много вокруг чужих глаз, а ночи теперь короткие и светлые. Однако мысль стать ненадолго их повелительницей щекотала сердце и воодушевляла. Вспоминалась Баба-Яга, по чьему свисту звери лесные сбегались со всех сторон… В полдень оба волка уже сидели перед избой, словно два преданных пса. Елеса вынесла им горшок ухи и смотрела, сидя на завалинке, как они жадно едят. Младший уступал старшему, а тот, опомнившись, отодвигал голову, давая тому тоже поесть. Елеса вглядывалась, пытаясь различить в зверином облике уже известные ей человеческие черты, но нет. Единственное, что было заметно – как волки эти двое были довольно неуклюжи, а старший хромал на две ноги. – А теперь слушайте, сынки! – сказал волкам Ермолай, когда они поели. – Вы не гривна золотая, нечего вам у меня на шее висеть. Пойдете с дочкой, – он указал на Елесу, уже готовую в дорогу, с пустым коробом за спиной, – в село Милово. Жить будете в бору, а перед ночью пробираться в огород, там она вас кормить станет. Людям на глаза не лезьте – увидят вас в селе, живо мужики застрелят. А будете умны – авось получится вам человеческий облик вернуть. Волки опустили головы, замели хвостами, стали тыкаться лбами в колени Елесе и Ермолаю. Они сохраняли человеческий разум, понимали, какое несчастье с ними случилось, и очень хотели избавиться от серых шкур. В этот раз Елеса шла домой, сопровождаемая парой серых лесных псов. Хромой быстро уставал, садился на дорогу с грустным видом, и Елесе приходилось ждать, пока он отдохнет. Добравшись до места, она, не выходя из леса, показала им тропку через выгон и смородиновые кусты на задах своего огорода. В тот же вечер они ждали ее на условленном месте. Елеса пришла с Агнеей – показать матери отцовский подарочек. Агнея, шепотом охая, качала головой и всплескивала руками. В следующие дни молоко от коровы и коз шло на сыр и творог, их волки охотно ели. Они пожирали яйца, кашу, хлеб, прошлогоднюю вялую репу – все, что Агнея могла им уделить. Елеса тоже понесла убыток. На другой день после возвращения с заимки она открыла большую укладку со своим приданым и хмуро в нее уставилась. Обилия женихов она не ожидала, хоть срок замужества для нее уже подошел. Однако, как порядочная девица, исправно посещающая посиделки, приданого она набрала достаточно, и теперь частью его предстояло пожертвовать. Хорошо помня, сколько труда вложено в каждый кусок полотна, она долго с сомнением разглядывала косяки плотного нового льна, сотканного ее руками и отбеленного на снегу, но все же выбрала два куска, пригодных на мужские рубахи. Вздохнула: не для волка лесного – для будущего мужа, для тестя и деверя, еще ей незнакомых, назначалось это полотно! Не так чтобы она жаждала этого знакомства, но когда-нибудь придется же. Когда сыщется удалец, что не побоится взять за себя дочь и внучку ведунов. В первую ночь она взяла один кусок, разрезала на пять частей 10 и принялась шить, сидя под оконцем, где было светлее от месяца. Агнея спала, и Елесе не требовалось мешать ей, зажигая огонь: она открыла «заячий глаз» и видела свою работу немногим хуже, чем обычная девка при свете дня. Сама над собой посмеивалась тайком: ой да где же это видано, чтобы заяц волку рубаху шил? Шить рубаху, даже мужскую, покороче женской, за одну ночь – работа непростая, тем более что летняя ночь не так уж длинна. Уже на белой заре Елеса кое-как свернула готовую рубаху, сунула в ларь и мгновенно заснула. Поспать ей удалось недолго – вскоре Агнея встала доить корову, собирать яйца, варить кашу – себе на завтрак, волкам на ужин. Весь день Елеса в полусне ворошила сено, а вечером, покормив волков, сразу завалилась спать. В этот вечер их и приметила Нушка Квашня: усталая Елеса позабыла накинуть чары, отводящие глаза. Еще два дня Елеса «отдыхала» за работой на покосе и в огороде. Но после посещения старосты Дементия поняла: тянуть нельзя, иначе два волка погубят и себя, и их с матерью. Проводив Дементия, снова открыла укладку и вынула второй косяк полотна… – Сегодня далеко не уходите, – предупредила Елеса волков, когда в густых сумерках пришла на опушку леса кормить их. – Ложитесь здесь. Утром увидите, что будет. На прощание она потрепала обоих по головам, взяла в ладони морду младшего и вгляделась в волчьи глаза, мерцающие зеленым. Под руками ее была плотная длинная шерсть, пахло зверем, из пасти вырывалось горячее дыхание, хоть и не такое зловонное, как у обычных волков, питающихся еще теплым сырым мясом, а то и падалью. Трудно было поверить, что подлинный облик этого существа совсем иной. С тех пор как оба невольных волка держались близ Милова и приходил к ней за едой, Елеса раза два отыскивала их ночью: тянуло увидеть их истинный облик. Поев, они удалялись в лес, но недалеко: человеческая природа заставляла их держаться поближе к жилью, хотя это-то жилье и грозило им смертельной опасностью. Застанут их мужики возле стад – устроят облаву, застрелят, заколют рогатинами. А эти два обалдуя ни убежать, ни защититься не сумеют, с грустью думала Елеса. Смогут они хотя бы ради спасения своей жизни впиться зубами в чье-то горло? Или сядут наземь и закроют лапами головы, как дети? Елеса находила их в десяти шагах от опушки: они спали под кустом, и с каждым разом их одежда выглядела все хуже и хуже. Правда, отъевшись, они выглядели уже не такими измученными. «Заячий глаз» позволял Елесе хорошо рассмотреть их. Она даже решалась прикоснуться к лицу младшего, убрать прядь грязных волос, провести пальцами по высокому лбу. С замиранием сердца она думала: а что если он вдруг возьмет и проснется? Откроет глаза, приподнимется и увидит ее? Мысль об этом овевала душу и радостью, и страхом. Что он подумает, увидев перед собой незнакомую крестьянскую девку? Примет за ведьму? Решит, что она и обернула его волком? Это если он не знает, кто виновник его беды. Но хотя бы скажет, кто такой и откуда. Да что мне за дело, обрывала Елеса эти мысли. Убежит – только хвостом вильнет. Но сон их был так глубок, что ее присутствия они не замечали. Все сильнее Елесу мучило любопытство: кто же они такие? Чье колдовство их обернуло зверями, по какой вине? Агнея прислушивалась к бабьей болтовне, но никаких слухов о свадьбе, где бы жених с приятелем обернулись волками, не доходило. Да и не время сейчас для свадеб, Ильин день на носу. В последний раз Елеса пришла в лес вместе с матерью. Рубашки она сшила, но к ним требовалось «сильное слово», а им Елеса не владела. «Сильные слова» принято передавать от бабки к внучке, но Соломонида умерла еще до замужества Агнеи, Елеса бабкиного веку не захватила, и учила ее мать. Заучить «сильные слова» может даже дитя, но применять их к делу позволено при двух условиях: когда исполнится тридцать лет и если к тому времени умрет наставница. Агнея не имела «заячьего глаза», и Елеса, держа под мышкой две свернутые рубахи, вела мать за руку. Та шепотом охала, то и дело

Серия «Змиева погибель»

  1. 1
  2. 2
    Обреченный венецвы здесь
  3. 3

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Обреченный венец» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.