Новгородский Купец
О книге
Было время — я стоял в шаге от миллионной сделки. Теперь я сын новгородского лавочника, завязший в январе 1570 года.
Получил в наследство трёх сестёр, разорённое хозяйство и город, над которым нависла беда от опричников Ивана Грозного.
Предстоит снова выстраивать предприятие. Нынче у противников сабли, за оплошность в торговле можно лишиться жизни, а главная опасность для меня восседает на престоле.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
К нотариусу я поехал сам, без водителя. Есть вещи, которые приятно делать своими руками, и дорога за большими деньгами как раз из их числа.
Сделку мы готовили восемь месяцев. Инвестиционный фонд покупал тридцать процентов моей компании, и после подписания на моём счёте должно было оказаться чуть больше четырёх миллионов долларов. Двадцать лет назад я начинал сменным технологом на молочном заводе в Ржеве. Теперь мои соусы и маринады стояли на полках всех крупных сетей от Калининграда до Владивостока.
На покой я не собирался. Половину денег я уже мысленно вложил в новую линию заморозки и в склад под Тверью, который третий год пытался выкупить у арендодателя. Вторую пообещал себе месяц не трогать, а только иногда открывать банковское приложение и любоваться.
Телефон зазвонил, когда я выезжал на трассу. На экране высветилось имя Вадима Сергеевича, юриста со стороны фонда. Это был вежливый и очень цепкий человек.
— Небольшая формальность, — мягко начал он. — Наши аналитики ещё раз посмотрели отчёт по второй линии. Июльский простой, ремонт, вот это всё. Мы бы хотели вернуться к цене. Скажем, минус семь процентов.
Я давно усвоил, что дороже всего обходятся именно небольшие формальности.
— Про июльский простой мы написали вам сами, ещё в августе, — ответил я, перестраиваясь в левый ряд. — С актами ремонта и графиком запуска. Цену мы согласовали уже после этого. Если ваши аналитики нашли что-то новое, присылайте, я посмотрю. Если нет, жду вас в четыре.
Он помолчал. Я почти слышал, как на том конце шуршат бумаги.
Месяц назад мой финансовый директор уговаривал меня не упоминать этот простой до подписания. Линия ведь уже работала, а сами они вряд ли бы что-то раскопали. Я тогда настоял, чтобы фонду отправили всё, до последней накладной на подшипники. Сейчас эта папка с документами сберегла мне семь процентов.
— Вы жёсткий переговорщик, — вздохнул Вадим Сергеевич.
— Я аккуратный переговорщик, — поправил я. — Жёстким я становлюсь, только когда условия меняют в день подписания. До встречи.
Он рассмеялся и отключился. Вообще-то он был неплохим человеком и просто работал на другую сторону.
К обеду дождь усилился, и дворники едва успевали сгонять воду со стекла. Впереди шла длинная фура с белым прицепом. На повороте прицеп вдруг повело в сторону, развернуло поперёк дороги, и вся эта махина поехала прямо на меня.
Я ударил по тормозам и успел подумать, что дисконт фонд теперь точно попросит.
Дальше ничего не было.
* * *
Очнулся я от головной боли. Ныл затылок, в висках стучало, и даже зубы, кажется, болели за компанию.
Надо мной темнел низкий потолок из закопчённых брёвен. Больничные потолки так не выглядят. Я осторожно повернул голову, и комната качнулась, но потом нехотя встала на место.
Половину избы занимала огромная печь. Вдоль стен тянулись широкие лавки, у двери стояли два окованных железом сундука, а под потолком на жердях сушились пучки какой-то травы. Окошко было крошечным. Вместо стекла в нём желтела мутная плёнка, сквозь которую едва пробивался дневной свет.
Рядом на лавке сидела девушка лет пятнадцати в длинной рубахе, подпоясанной красной тесёмкой. Через плечо у неё была перекинута толстая русая коса. На коленях она держала деревянную миску и клевала носом, но, едва я пошевелился, сразу вскинулась.
— Демьян! — Она чуть не уронила миску. — Очнулся, братец, слава тебе Господи! Лежи, не вставай. Сейчас воды подам.
Она зачерпнула ковшом из кадки у двери и поднесла мне. Вода была ледяной, с привкусом дерева. Я выпил весь ковш и только потом сообразил, что Демьяном назвали меня.
Спорить я не стал. В незнакомой обстановке я всегда сначала молчал и слушал. Люди обычно сами всё рассказывают, если им не мешать.
— Голова раскалывается, — пожаловался я. Голос вышел хриплым и непривычно молодым. — Что со мной было?
— Так тебя вчера соседи принесли, Кузьма с сыном. — Девушка отставила миску на лавку. — Говорят, ты у Торга за кого-то вступился, когда царёвы люди со двора человека тащили. А тебя за это рукоятью по голове. Сначала ты без памяти лежал, потом ненадолго очнулся, воды попросил. И снова уснул. Я всю ночь подходила, слушала, дышишь ли.
Я ощупал затылок и нашёл под волосами здоровенную шишку. С ними, кстати, тоже творилось странное: они стали длинными и густыми, хотя я всегда предпочитал стричься коротко. Руки и вовсе оказались чужими: мозолистые ладони и белый шрам поперёк костяшек.
Разумного объяснения у меня не находилось, а неразумные я решил пока отложить. Голове и так хватало.
За окном неторопливо загудел колокол, потом второй, потоньше.
— У Спаса звонят. — Девушка перекрестилась на тёмную икону в углу. — К сочельнику. Завтра ж Богоявление. Ты поешь хоть немного, я сочива наварила. Сегодня другого и не положено.
Она сунула мне в руки миску. Сочивом здесь называли разваренную пшеницу с мёдом, на мой профессиональный вкус, немного переваренную. Съел я её всё равно.
— Я, похоже, крепко головой приложился, — осторожно сказал я, возвращая миску. — Всё путается. Какой сейчас год?
Девушка испуганно отодвинулась.
— Семь тысяч семьдесят восьмое лето, — по слогам выговорила она. — От сотворения мира. Демьян, ты меня-то хоть помнишь? Я ж Дарья.
— Тебя помню, — соврал я. — Остальное плывёт.
Семь тысяч семьдесят восьмое лето мне ничего не говорило. Зато неожиданно вспомнилась другая пара чисел, из какой-то школьной викторины про Петра Первого: семь тысяч двести восьмой год, после которого сразу наступил тысяча семисотый. Вычитать в уме я, к счастью, не разучился.
Получался январь тысяча пятьсот семидесятого года.
— А царёвы люди давно в городе? — спросил я, стараясь говорить буднично.
— Третий день. — Дарья понизила голос и оглянулась на печь. — Встали заставами вокруг всего Новгорода, никого не выпускают. В монастырях казну опечатали, торговых людей по дворам хватают. Говорят, сам царь следом идёт. Опричные это, так их называют.
Слово «опричные» потянуло за собой всё остальное, что мне было известно про этот январь. Знал я, честно говоря, немного. Кое-что из школьного учебника и ещё меньше из статьи, на которую я наткнулся, когда готовил тост на юбилей партнёра из Новгорода и хотел ввернуть что-нибудь про историю города, но в итоге рассказал про местную уху, потому что история вышла мрачноватой для застолья.
Иван Грозный пришёл сюда с войском искать измену. Город разорили на много лет вперёд. В памяти держался Волховский мост, с которого людей сталкивали под лёд, и ещё ощущение, что продолжалось всё это не дни, а недели. Дат я почти не помнил. Ясно было одно: опричники в городе третий день, и самое страшное у Новгорода впереди.
Да уж. Попал так попал. Испытательный срок у меня в компании длился три месяца. Здесь мне на адаптацию, похоже, выделили полдня, и то если повезёт.
На печи кто-то завозился, и из-под овчины высунулась взлохмаченная голова. Следом показалась вторая, постарше, с тонкой косичкой.
— Даша, он проснулся? — громким шёпотом спросила младшая. — Можно уже слезать?
— Можно, — разрешила Дарья. — Только тихо, у брата голова болит.
Младшая сползла с печи задом, нашарила босой ногой ступеньку и через мгновение уже стояла у моей лавки. Было ей лет пять. В руке она держала деревянную лошадку без одного уха.
— Демьянушка, а тятя с мамкой когда придут? — спросила она и положила её мне на грудь, видимо, чтобы я подумал над этим вопросом вместе с ней.
Худенькая девочка постарше осталась у печи и не сводила глаз с Дарьи. Ждала, что та ответит.
— Скоро, Настёна, — ласково сказала Дарья. — Вот Богоявление отстоим, и придут. Ульяна, одень Настасью потеплее, и сходите вдвоём за дровами. Только со двора ни шагу.
Ульяна молча взяла сестру за руку и увела в сени. Уходя, Настя забрала с моей груди лошадку. Наверное, решила, что с её вопросом я всё равно не справлюсь.
Когда дверь за ними закрылась, Дарья опустилась на лавку и принялась нервно разглаживать на коленях подол.
— Отца третьего дня взяли, — сказала она, не поднимая глаз. — Прямо из лавки, при всём Торге. Пришли трое, ничего толком не объяснили, скрутили руки и увели. Матушка вчера с утра пошла узнавать, куда его свели. Обещала к обеду вернуться.
— И до сих пор её нет, — договорил я за неё.
Дарья молча кивнула.
— За что его взяли, ты знаешь?
— Да ни за что. — Она сердито нахмурилась. — Вон Онуфрия-суконника тоже взяли, и Луку Кривого, и соседа нашего, Терентия. Всех торговых подряд. Тятя ни в каких делах не был, соль возил да продавал, сам же знаешь…
Я промолчал. В этом январе причины никому особенно и не требовались, достаточно было жить в Новгороде и торговать.
Говорить, что родители, скорее всего, не вернутся, я тоже не стал. Сам я в этом почти не сомневался, но отнимать у девочек надежду сейчас было бы и жестоко, и бесполезно.
Также как и мне бесполезно сейчас искать причины, почему я здесь оказался, зачем и не сошёл ли я просто-напросто с ума. Так или иначе, пока это так, лучше уж вникнуть в ситуацию, насколько это возможно, чем потом разгребать последствия, ничерта не понимая.
— Ладно. — Я осторожно сел и переждал, пока утихнет шум в ушах. — Давай разберёмся, с чем мы остались. Что у нас есть, кроме дома?
Дарья начала загибать пальцы.
— Двор есть, амбар, клеть, сарай. Дров недели на две, если по-праздничному не топить. Мука есть, капуста в кадке, рыба сушёная, горох. Деньги матушка спрятала, я знаю где. А главное, лавка на Торгу. Там соль, бочки и кули, почти весь отцовский товар. Если только его уже не растащили.
Я слушал и по привычке раскладывал услышанное по графам. Недвижимость, запасы на пару недель, оборотный капитал в виде соли где-то на рынке и почти никаких сведений о том, что на этом рынке творится. Плюс три иждивенца. Типичное предприятие на грани банкротства, у которого, однако, остались живые активы. Такие я в своё время покупал задёшево и вытаскивал.
Вот только раньше мне не приходилось изображать, что я помню людей, которых вижу впервые.
Если бы я очутился здесь один, всё решалось бы просто. Набить мешок едой, забрать деньги, дождаться темноты и искать дыру в заставах. Молодое здоровое тело и никаких обязательств. Шансы выбраться у такого человека были вполне приличные.
С тремя девочками, младшей из которых пять лет, этот план не работал совсем. Хотя я всё-таки честно додумал его до конца. Оставить их в пустом доме посреди города, куда идёт царь, и уйти. Это ведь чужие дети, до сегодняшнего утра я о них даже не слышал.
Мысль вышла гладкой и разумной. А потом я понял, что никуда не пойду.
Братской любви я к ним не испытывал, откуда ей было взяться за одно утро? Вот только кем я буду, если оставлю на произвол судьбы троих детей, которым больше не на кого рассчитывать, кроме меня?
Двадцать лет я строил свой бизнес и за всё это время ни разу не бросал людей, которые от меня зависят, даже когда так было выгоднее. Начинать с пятилетней Насти и её лошадки мне совсем не хотелось.
Где-то там, на мокрой трассе, остались мои четыре миллиона долларов. Я пожалел о них коротко и от души, а потом закрыл вопрос. Сорвавшаяся сделка не станет выгоднее оттого, что о ней долго горюешь.
Дарья принесла мне сапоги и зипун, грубосуконную верхнюю одежду, которую здесь носили поверх рубахи. Одевался я медленно, заодно прислушиваясь к новому телу. Ныла только голова, а в остальном этот молодой организм был в отличной форме. Уже неплохо.
Привычка взяла своё, и я составил в голове план на день. Сначала безопасность девочек, затем еда, дрова и деньги. Лавку на Торгу я поставил последней, хотя по стоимости она шла первой.
Разумеется, первым делом я промахнулся. Уверенно направился в угол, где, как мне казалось, была дверь в клеть, и упёрся в полку с горшками. Потом прошёл мимо иконы, не перекрестившись, и Дарья нахмурилась уже всерьёз. Пришлось вернуться и исправиться. Крестился я двумя пальцами: это я запомнил из какого-то фильма про старообрядцев и очень надеялся, что фильм не врал.
— Братец, ты чего? — Дарья тревожно заглянула мне в лицо. — Свою же избу не узнаёшь?
— Голова кружится, — объяснил я. — Пройдёт.
Дарья поверила, а может, просто решила поверить. Других братьев у неё всё равно не было.
Подклетом здесь называли холодный нижний этаж прямо под избой. Туда вела крышка в полу у печи и крутая лесенка. Внизу было темно, пахло квашеной капустой и мышами.
Дарья зажгла лучину, и я провёл первую в своей новой жизни инвентаризацию. Мешок ржаной муки, неполный мешок овса, кадка капусты, связка сушёных лещей, горшок мёда и мешочек гороха. Как технолог я остался доволен: квашеная капуста и сушёная рыба могли пролежать до весны. Если, конечно, их не съесть раньше.
Я прикинул в уме. На четверых, если не шиковать, еды хватало недели на три. С дровами выходило хуже, но тоже терпимо.
Деньги Дарья достала из-под половицы за печью. Это была кубышка, глиняный горшочек с узким горлом. Зачем матери прятать деньги от собственных детей? Дарья объяснила это одним словом: «Настя». Судя по её лицу, всё, что слышала Настя, к вечеру узнавала вся улица.
Я высыпал монеты на стол и озадаченно уставился на них. Передо мной лежали крошечные кривые кусочки серебра с выбитыми картинками. Я разложил их на две кучки, по размеру, и начал считать.
— Ты чего их вместе кладёшь? — Дарья выудила одну монетку и сунула мне под нос. — Это ж деньга, видишь, всадник с саблей. А новгородка с копьём, она вдвое дороже. За одну новгородку две деньги дают. А вот эти мелкие, полушки, вовсе по полденьги.
Всадник с копьём, значит. Я хмыкнул: хотя бы одна загадка разрешилась сама собой.
Дарья тем временем сгребла монеты к себе и пересчитала их так быстро, что я не успевал следить за её пальцами.
— Два рубля сорок три новгородки и деньга, — объявила она.
— А рубли где? — не понял я. — Монеты такие есть?
Дарья посмотрела на меня с откровенной жалостью.
— Какие ж монеты, братец. Рубль — это счёт, сто новгородок. Его в руках никто не держал.
Сколько это в пересчёте на современные деньги, я понятия не имел. Дарья, судя по тому, как бережно она ссыпала серебро обратно в кубышку, знала очень хорошо. Я отсыпал себе в ладонь десяток новгородок и сунул за пазуху. В такой день карман с мелочью мог пригодиться.
— А отец записи вёл? — спросил я. — Кто сколько должен, кому что продано, у кого товар брал?
— А как же. — Дарья даже обиделась за отца. — У него книга была, он в неё всё писал, и долги, и кто соль привозил. Только она в лавке, в ларце под прилавком. Он её домой не носил.
Это была хорошая новость. Долги покупателей перед отцом оставались теми же деньгами, просто лежали пока в чужих карманах. А по именам поставщиков можно было заново наладить торговлю, даже если саму соль растащат.
Последней мы осмотрели клеть. Это была холодная кладовая за сенями, с узким окошком под потолком, заткнутым тряпкой. Девочки к тому времени вернулись с дровами и сидели на печи, а Ульяна что-то шёпотом рассказывала младшей.
У стены в клети стояли два туго набитых куля и один початый. Так Дарья называла большие мешки из рогожи, грубой плетёнки из лыка. Рядом громоздились пустые бочки.
— Это на дом, капусту солить да рыбу, — пояснила Дарья. — А в лавке таких кулей, почитай, полсотни. И бочек десятка два.
На гвозде у двери висел безмен: железный стержень с крюком на одном конце и тяжёлым шаром на другом. Я снял его и покачал в руке. Весил он прилично.
— Безмен-то тебе зачем? — удивилась Дарья.
— Хочу понять, сколько весит куль, — ответил я. — Покажешь?
Дарья хмыкнула, подцепила крюком початый куль и стала двигать петлю по стержню, пока тот не выровнялся. Потом присмотрелась к насечкам.
— Без малого полпуда. А полный куль пуда три потянет. Бочка и того больше, шесть, а то и все семь.
Пуд я помнил ещё по институту: шестнадцать килограммов с небольшим. Я умножил в уме, и настроение у меня испортилось. В отцовской лавке лежало больше четырёх тонн соли. На санях такое не увезёшь ни за раз, ни за два.
— А лошадь где наша? Кормлена? — спросил я.
Дарья чуть не поперхнулась.
— Эк тебя стукнуло-то братец! Отродясь у нас лошади не водилось. Батюшка прежде у Еремея подводу нанимал. Да только Еремея царские люди забрали, а сын его со двора не выходит.
Я хмыкнул. Вот и дела. Я рассчитывал, что раз уж купец, то и транспорт свой имеется. Но не всё так просто.
— А почём Еремей возил? — машинально спросил я.
— От Торга до нашего двора три новгородки брал. А если сам грузить помогал — пять.
— За одну поездку?
— Ну да. А как же иначе?
Я запомнил: три-пять новгородок за обычную перевозку. Хоть какой-то ориентир на местные цены.
Однако вопрос с лавкой и товаром в ней всё равно надо как-то решать.
Где сейчас ходят опричники, я не знал, а оставлять девочек одних на полдня в такой день не годилось. Идти на Торг в одиночку выглядело плохой идеей со всех сторон.
Я как раз прикидывал, у кого в этом городе можно нанять сани, когда за воротами заскрипел снег и раздались чужие голоса.
Дарья побелела и шагнула ко мне. Я приложил палец к губам, вытащил из окошка тряпку и выглянул во двор.
Створка ворот была распахнута. Первым вошёл рослый детина в чёрной шапке и новом овчинном полушубке. На поясе у него висела сабля, и по нашему двору он шагал уверенной хозяйской походкой.
Следом жилистый мужик лет тридцати в латаном тулупе завёл гнедую лошадь с широкими санями. В руке у него был кнут, а из-за голенища торчала рукоять ножа.
— Гаврила, давай по-быстрому. — Жилистый то и дело оглядывался на улицу. — Голова велел от обоза ни на шаг. Хватится саней, с меня первого спросит.
Головой у них, судя по всему, звали начальника.
— Голова сам себе уже третий воз набил, — отмахнулся детина. — Хозяина отсюда третьего дня увели, двор пустой. Что найдём, то наше.
— Мне до обеда ещё к Торгу возвращаться, опечатанное с рядов возить, — хмуро сказал жилистый. — Не приеду к сроку, начнут спрашивать, где пропадал.
— Не скули, Игнат. — Гаврила сплюнул в снег. — Кобыла у тебя сытая, сани пустые, обернёшься. Ушли мы порознь, вместе нас никто не видел. А случись что, — мужик громко и неприятно хохотнул, — скажу голове, что это ты меня сманил. Ему и гадать не придётся, кому верить, мне или обозному холопу.
— Не холоп я тебе, — процедил Игнат. — В обоз за плату нанялся, не в кабалу к тебе пошёл.
— Вот голове и расскажешь, коли спросят.
Игнат промолчал и с размаху хлестнул кнутом по сугробу.
Я заткнул окошко обратно. Никакого царского указа за этими двумя не стояло. Двое служивых решили пограбить, пока начальство занято своим, и один из них очень боялся, что начальство об этом узнает. С таким раскладом уже можно было работать.
— Бери девочек и в подклет, — тихо сказал я Дарье. — Сидите там и не высовывайтесь, что бы ни услышали.
Она кивнула и выскользнула в сени.
Безмен я так и держал в руке. Выходить с железкой к человеку с саблей показалось мне плохим началом переговоров, и я положил его на лавку в сенях, у самой двери. Потом одёрнул зипун и вышел на крыльцо.
Гаврила уже стоял посреди двора и разглядывал дом.
— Гляди-ка, хозяин нашёлся, — ухмыльнулся он, положив ладонь на рукоять сабли. — Ты кто таков будешь?
— Демьян, Фёдоров сын, — спокойно ответил я, спускаясь с крыльца. — Чем могу помочь?
Фёдор в голове всплыл сам собой, видно память нового тела как-то сработала. А вторая часть выскочила по привычке из прошлой жизни. Гаврила принял её за издёвку.
— Помочь, — протянул он и шагнул ко мне. — Отцово серебро покажешь, вот и вся помощь. Где Фёдор деньги держал?
— В лавке, на Торгу. — Я развёл руками. — Там всё и было. А лавки, сам знаешь, ваши уже смотрят. Дома только на хлеб осталось.
— Это мы сами поглядим, на хлеб или на пироги, — хмыкнул Гаврила.
Я достал из-за пазухи новгородки, которые отложил утром, и протянул ему на ладони.
— Возьми за беспокойство, — предложил я. — Больше в доме ничего нет.
Гаврила сгрёб монеты, пересчитал их одним взглядом и сунул в карман.
— За беспокойство, значит. Правильно соображаешь, — одобрил он. — А теперь пошли в дом, купчик. Сам погляжу, где у вас хлеб лежит.
Он отодвинул меня плечом и поднялся на крыльцо. Игнат тем временем привязал кобылу у амбара и возился с замком, не глядя в нашу сторону.
В избе Гаврила первым делом откинул крышку сундука и стал выбрасывать на пол всё подряд: рубахи, полотенца, чей-то праздничный платок, свёрток холста. Следом вылетела вышивка с недошитым красным петухом.
Дарья, конечно, никуда не ушла. Она сидела у печи на мешке, которым прикрыла крышку подклета, и пряла.
Я велел ей сидеть внизу. Однако кто-то должен был закрыть крышку и усесться сверху, и этот вопрос Дарья решила без меня.
Гаврила выпрямился над сундуком и заметил её.
— А это у нас кто? — Он оглядел Дарью с ног до головы и скабрезно заулыбался. — Сестрица? Ладная девка. Ох люблю я, когда такие про отцовы дела рассказывают. Поедешь со мной, расспросим тебя, где Фёдор серебро прятал.
Он шагнул к печи и схватил её за руку. Веретено упало и укатилось под лавку. Дарья дернулась, но Гаврила просто вывернул ей запястье, и она охнула от боли.
— Оставь её, — сказал я и встал между ними и дверью. — Серебро в амбаре, под половицей. Она про него не знает, отец только мне говорил. Пойдём, покажу.
— Сходим, — согласился Гаврила и потянул Дарью к выходу. — А девка пока в санях посидит. Чтоб ты не передумал.
В дверях я не посторонился. Гаврила остановился, не выпуская Дарью, и вытащил из-за пояса нож с широким лезвием длиной в мою ладонь.
— С дороги, купчик, — почти ласково сказал он. — Не то здесь и ляжешь.
Драться я умел. Но последняя моя драка случилась в девятом классе. И дрался я на кулаках со своим ровесником, а не против здорового мужика с ножом.
Так что я отступил в сторону. Гаврила хмыкнул и прошёл мимо меня в сени, таща за собой Дарью. У порога он толкнул её к стене и выпустил запястье, освобождая себе проход. Теперь он повернулся ко мне спиной.
Безмен лежал на лавке, там, где я его оставил.
Я ухватил его обеими руками за стержень и ударил Гаврилу железным шаром по голове. Удар пришёлся в висок, чуть выше уха. Гаврила постоял ещё мгновение, потом колени у него подогнулись, и он повалился на пол. Нож звякнул о доски, а шапка слетела и осталась лежать у порога.
Дарья отскочила к стене и зажала рот обеими ладонями.
Я присел рядом с Гаврилой и приложил пальцы к его шее. Пульса не было. Под головой у него на досках медленно расползалось тёмное пятно.
Сколько-то времени я так и сидел на корточках и смотрел на его руку с обкусанными ногтями. Меня мутило, а пальцы мелко дрожали. Я сжал ладони в кулаки. Я впервые в жизни убил человека, да ещё опричника. За такое здесь могли казнить не одного меня, а весь двор, вместе с девочками в подклете.
Но с собственными переживаниями придётся разбираться потом, если это «потом» вообще наступит. Так что я взял себя в руки и выпрямился.
А безмен зачем-то аккуратно положил обратно на лавку. Весы всё-таки, в хозяйстве пригодятся.
Во дворе заскрипел снег.
Игнат появился на крыльце с мешком овса на плече. Он увидел Гаврилу, и ноша медленно сползла и шлёпнулась на ступеньку.
— Ты что наделал⁈ — Игнат попятился, потом шагнул обратно и выдернул из-за голенища нож. — Это ж Гаврила! Царёв человек! Тебя за него на кол посадят, а двор спалят вместе с девками!
Вставать резко я не стал. Люди с ножом и с перепуганными глазами плохо переносят резкие движения.
— Посадят, — согласился я и медленно поднялся. — А заодно спросят и тебя.
— Меня-то за что⁈ — Игнат ткнул ножом в сторону Гаврилы. — Я его пальцем не тронул! Вот сейчас к голове поеду и всё как есть расскажу. К вечеру от вашего двора одни головешки останутся.
— Поезжай, — разрешил я. — Только сначала подумай, что ты ему скажешь.
Игнат открыл рот, но я не дал ему ответить, быстро вспоминая всё, что успел подслушать.
— Голова велел вам от обоза ни на шаг, так? А вы здесь, на дворе купца, которого не вам поручали обыскивать. Саней он хватится, ты сам говорил. Гаврила лежит с пробитой головой, а ты стоишь целый, с мешком чужого овса.
Игнат молчал и тяжело дышал. Нож он не опустил, но и на меня больше не рыпался.
— И ещё, — добавил я. — Голова, по словам Гаврилы, сам себе возы набивает. Как думаешь, сильно он обрадуется, когда узнает, что его люди без спросу делают то же самое?
— Подслушивал, значит, — медленно проговорил Игнат.
— Окошко в клети маленькое, а голос у Гаврилы громкий. — Я кивнул на тело. — Был. Он ведь и на тебя всё свалить собирался, если что. Это я тоже слышал. Так что плакать по нему тебе особенно не с чего.
Игнат помолчал, а потом крепче перехватил нож.
— А может, мне проще вас тут всех положить, — негромко предложил он. — Скажу, Гаврилу купец убил, а я купца. Ну и девку заодно. Кто проверять станет?
Мог ли он так сделать? Вполне, и мы оба это понимали. Голым запугиванием такого человека долго не удержишь: рано или поздно он решит, что свидетеля проще убрать. Страх и жадность у людей обычно ходят парой, и договариваться приходится с обоими.
Так что я сменил тему.
— Можешь, — не стал спорить я. — Только тогда у тебя на руках будет пять мертвецов, пустые сани и ни одной новгородки. А я хочу предложить тебе работу. За деньги.
— Чего? — Игнат от удивления даже опустил нож.
— У отца на Торгу лавка с солью, — объяснил я. — Товара там на хорошие деньги, если его ещё не растащили. Мне нужно попасть туда, пока ваши её не опечатали, и вывезти, сколько получится. У тебя есть сани, и ты знаешь, где сейчас стоят царские люди. Я заплачу.
Игнат уставился на меня, а потом коротко и зло рассмеялся.
— Ты Гаврилу только что пришиб, — выговорил он сквозь смех, — а теперь меня в извозчики нанимаешь?
— А кого ещё? — Я пожал плечами. — Других извозчиков, которым сегодня тоже есть что скрывать, я в Новгороде не знаю.
Игнат перестал смеяться. Он долго разглядывал Гаврилу, особенно его полушубок, потом сплюнул на ступеньку.
— Гаврилу мне не жалко, — сказал он наконец. — Он ещё под Тверью этот полушубок у меня отнял. Сказал, мне и в тулупе сойдёт. — Игнат помолчал. — Сколько?
Это было самое приятное слово, которое я услышал с тех пор, как очнулся.
— Двадцать новгородок, — предложил я. — Десять перед выездом, ещё десять после доставки.
Дарья говорила, что Еремей брал за подводу три-пять новгородок. Даже двадцать было щедрой платой. Но здесь я нанимал не только сани: Игнат рисковал головой и знал, где стоят царские люди.
— Полтину, — потребовал он. — Мне тут не только лошадью рисковать.
— Тридцать, — ответил я. — Десять перед выездом, двадцать после первой поездки. Если лавка пустая или мы до неё не доберёмся, десяток остаётся у тебя, и мы в расчёте. За полезные вести заплачу отдельно.
Игнат прищурился.
— Там рядом с вашей лавкой суконная Онуфрия стоит, — вкрадчиво сказал он. — Хозяина в первый же день увели, а лавку ещё не печатали. Сукно-то подороже соли будет. Прихватим заодно пару тюков, и тебе прибыток, и мне не обидно.
— Нет, — отрезал я. — Чужое не трогаем.
— Да чьё ж оно теперь? — удивился Игнат. — Онуфрия, считай, уже нету.
— Значит, его детей. Или вдовы. Я за своим еду, а по чужим лавкам пусть другие лазят.
— Чудной ты, купец. — Игнат покачал головой. — Убить убил, а сукно взять совестно.
Объяснять ему разницу я не собирался. Для меня она, впрочем, была довольно важной.
Мы ударили по рукам. Ладонь у Игната была жёсткой и холодной. Нож он сунул обратно за голенище только после этого, и я отдельно запомнил, за какое именно.
Гаврилу мы вдвоём оттащили в амбар и уложили за большим ларём с овсом. Перед тем как накрыть его рогожей, Игнат деловито стянул с него полушубок и надел на себя прямо поверх тулупа. Я не возражал. Это была, пожалуй, единственная вещь на нашем дворе, о хозяине которой спорить не приходилось.
Впрочем, показаться у Торга в том же полушубке, в котором в последний раз видели Гаврилу, Игнат, подумав, не решился: снял обновку и убрал в сани.
Дарья тем временем принесла ведро воды и тряпку и принялась отмывать доски в сенях. Тёрла она сосредоточенно и что-то шептала себе под нос. Молитву, наверное. А может, считала.
— Рассказывай, что на Торгу, — сказал я Игнату, когда мы вышли к саням.
Тот почесал бороду и заговорил без охоты, но толково.
— Худо на Торгу. У кого хозяев забрали, там добро опечатывают. Вчера у двух богатых купцов лавки закрыли, нынче с утра ещё к одному явились. Товар на подводах свозят. А остальные пока торгуют, только народу мало. Боятся.
— А соляной ряд?
— Пока не трогали. Только ты особо не радуйся. Отца твоего ведь тоже забрали?
— Забрали.
— Ну вот. Дойдёт до него очередь и лавку запечатают. Может, завтра, а может, ещё сегодня.
— А проехать туда можно? — уточнил я.
— Можно. — Игнат мотнул головой в сторону улицы. — По Ильиной, потом к Ярославову дворищу. Застав по дороге нет, но у рядов наших хватает. На обозные сани никто и не глядит, их там десятки. Только больше двадцати пяти пудов за раз не клади, по рыхлому снегу встанем.
Я прикинул в уме и поморщился. Одними санями мы бы не управились и за неделю. Значит, придётся придумать что-то ещё, и желательно до того, как за отцовскую лавку возьмутся всерьёз.
Игнат тем временем думал о своём.
— Слушай, купец. — Он потоптался возле саней. — У Торга сейчас наших полно. Может, ну её, твою соль? Отдашь мне обещанный десяток, и разойдёмся. А Гаврилу я, так и быть, не видел.
— Десяток получишь перед выездом, как условились, — ответил я. — А разойтись у нас уже не выйдет. Гаврила лежит у меня в амбаре, и мы вдвоём его туда оттащили. Нам теперь лучше держаться друг друга, хотя бы до вечера.
Игнат хмуро посмотрел на сани, где лежал свёрнутый полушубок, хотел что-то возразить и передумал.
Дел до выезда хватало. Девочек нельзя было оставлять одних в доме, где в амбаре лежит мёртвый опричник, а куда их девать, я пока не придумал. С Гаврилой тоже предстояло разобраться всерьёз, потому что рогожи и ларя с овсом хватит разве что до вечера.
Игнату я не доверял ни на грош. Но впервые с тех пор, как открыл глаза в этой избе, у меня появилась возможность что-то сделать, а не сидеть и ждать, пока нас разорят.
— Едем, — сказал я. — Только сначала девочек пристрою.
— Дело твоё. — Игнат взялся поправлять на кобыле упряжь. — Только знай: печати там по приказу нашего головы ставят. А к вечерне он своих пересчитывает. Гаврилу хватится первым.
Выходило, что за своей солью мне придётся ехать прямо к человеку, который через несколько часов начнёт искать того, кто лежит у меня в амбаре.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Новгородский Купец» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.