Я стану лордом!

Карточка книги Завершена
40глав
≈ 267страниц
700 тыс.знаков
Русскийязык
19.11.2026добавлена
2просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Смерть застала майора возле плиты — и тут же воскресила бастардом, стоящим на осадной стене замка. Болт торчит в горле, Система обосновалась в голове, а отец держит слово: как только осаду снимут, отдаст сына охотникам на подменышей. Тот, кто был последним из таких, правил тут королём.

Участь его — полёт из окна. Теперь бастард целится в лорды.

Начало книги

Глава 1

Глава 1

[Носитель принят.]

[Состояние: критическое. Кровопотеря.]

[До остановки сердца: 40 с.]

Строчки висели прямо перед глазами — бледные, чуть дрожащие. Последняя цифра менялась. Тридцать девять. Тридцать восемь.

Шатилов решил, что это реклама. Что он задремал на кухне перед телевизором и какой-нибудь банк опять обещает ему кредит под смешной процент. Потом он понял, что не может вдохнуть.

На груди лежало тяжёлое, мокрое и тёплое. Оно пахло железом, мочой и луком. Он дёрнулся, тяжесть съехала набок, и над ним оказалось лицо — чужое, бородатое, с открытым ртом, в котором не хватало передних зубов. Бородач смотрел в небо и не моргал. С нижней губы у него тянулась на Шатилова красная нитка слюны.

Тридцать пять.

Последнее, что он помнил, — кухню. Зелёные цифры на микроволновке: 02:14. Чай в кружке остыл, а он всё не мог встать, потому что на грудь ему сел кто-то большой и не собирался слезать. Он ещё успел подумать: глупо. И ещё: Димке так и не позвонил.

Теперь вместо потолка было небо — низкое, в дыму, рыжее снизу. Кругом кричали. Звенело железо. Где-то рядом мерно били в дерево чем-то тяжёлым — бух, бух, — как сваю забивают.

Тридцать.

Левая сторона шеи была горячей и липкой. Он поднял руку. Рука поднялась не сразу, тяжело, и пальцы нашли под ухом дыру. Мясо было разорвано сбоку, и оттуда толчками, не сильно, но упрямо, шло тёплое. Тёмное. Не фонтан. Вена, не артерия: с артерией он бы уже ничего не считал.

Пальцы сделали то, чему его учили двадцать с лишним лет назад и что он потом сам вдалбливал курсантам. Большой палец — в рану, глубоко, и прижать. Больно было так, что небо потемнело, а строчки мигнули.

[До остановки сердца: 24 с.]

— Да понял я, — прохрипел он.

Голос был сиплый, ломкий, молодой. Не его.

Нужна тряпка. Свободной рукой он зашарил вокруг: доски, мокрые, в песке, щепа, холодная рука бородача. Рукав. Широкий, суконный. Он рванул — сукно не поддалось. Тогда он вцепился в него зубами, мотнул головой, и полоса отошла с треском. Скомкал. Вытащил палец и сразу забил в рану тряпку — плотно, как пыж в ствол, — и прижал ладонью.

Теперь ремень. На бородаче был ремень, но пряжка не давалась: пальцы скользили, толстые, тупые, не свои.

[До остановки сердца: 15 с.]

Он дёрнул, и пряжка вылетела вместе с куском кожи.

Просто так жгут на шею не наложишь — сам себя и задушишь. Нужна опора с другой стороны: шина, палка или собственная рука. Шатилов закинул правую руку на голову, прижал локоть к уху и обмотал ремень вокруг шеи и руки разом, поверх тряпки. Затянул так, что в глазах поплыли круги.

Цифры остановились на семи.

Повисели. Мигнули.

[Состояние: тяжёлое. Кровотечение остановлено.]

[Задача: выжить. Срок: не указан.]

— Спасибо, — сказал Шатилов небу. — Очень помогли.

Он полежал так, с рукой, примотанной к голове, похожий на школьника, который поднял руку и забыл её опустить. Над дымом, в рыжем разрыве, висела звезда с хвостом — длинная, мутная, неправильная. Таких звёзд не бывает, подумал он. Ну и ладно. Таких строчек тоже не бывает.

Впервые за двадцать шесть лет службы ему поставили задачу, с которой он был согласен целиком.

* * *

— Лестница! Справа, мать твою, справа!

Кричали над самым ухом. Шатилов понял каждое слово и тут же понял другое: слова были не русские. Он слышал это так же ясно, как слышат чужой акцент, — другие звуки, раскатистое рычащее «р», ударения не на своих местах. А смысл доходил сам, без перевода. Язык сидел где-то в горле, свой, привычный, хотя Шатилов мог поклясться, что ни дня его не учил.

Он повернул голову, насколько пускал ремень. Он лежал на деревянном настиле, на стене. Слева поднимались каменные зубцы, между ними чернели бойницы. Поверх зубцов была пристроена деревянная галерея с навесом, и навес был весь в стрелах. Справа настил обрывался вниз, во двор, и во дворе метались люди с факелами. Пахло дымом, смолой, горелым мясом и, почему-то, яблоками.

[Угроза. Сверху справа. 2 м.]

Он не успел подумать. Тело — худое, слабое, чужое — само дёрнулось влево, и туда, где только что была голова, с хрустом вошёл топор. В доски, по самый обух.

Над ним стоял человек. Полосатые штаны, жёлтое с красным. Рукава куртки разрезаны вдоль, и из прорезей торчит синяя подкладка. На голове железная шляпа с полями. Из всего этого Шатилову почему-то запомнились рукава: в таком на войну ходят только клоуны. Клоун выдёргивал топор из доски, упираясь в неё сапогом, и ругался — на этот раз на языке, которого Шатилов не понимал совсем.

Два метра, отметил какой-то спокойный угол сознания. Метры. Хорошо хоть не футы.

Правая рука была примотана к голове. Левая шарила по доскам. Под пальцы попалось древко — обломок копья локтя в два длиной, с железным наконечником, липким от чужой крови.

Топор вышел из доски. Клоун перехватил его двумя руками и поднял над головой.

Шатилов смотрел на него снизу. Смотрел не на топор, хотя на топор хотелось смотреть больше всего на свете, а в бок, туда, где под поднятой рукой расходилась куртка. Куртка была непростая: стёганая, а под стёжкой бугрились пластины, наклёпанные изнутри. Бригантина. На боку у бригантины ремни. Когда руку задирают, ремни расходятся, и под мышкой остаётся одна рубаха.

Он смотрел туда секунду, не больше, и место под мышкой вдруг проступило тонким бледным контуром, обведённым по воздуху.

[Анализ. Уязвимость: подмышечная впадина. Защиты нет.]

Он ударил снизу вверх — всем, что было в этом теле, всей его жалкой силой. Наконечник вошёл в контур легко, гораздо легче, чем он ждал. Клоун охнул совсем по-человечески, топор выпал у него из рук и стукнул обухом по доскам рядом с ухом Шатилова. Потом клоун сел. Посидел. И лёг на него сверху, всем весом.

[Противник уничтожен. Опыт: +35.]

Шатилова вырвало.

Прямо на себя, на чужой рукав, на ремень. Рвать было нечем: желудок у этого тела оказался пустой, и наружу шла горькая жёлтая вода. Он не удивился. Убивать ему приходилось и раньше. А тело — нет. Тело делало это впервые, и тело было против.

Он выполз из-под клоуна, сел, привалился спиной к зубцу и посмотрел на свои ноги.

Ноги были длинные и тощие, в шерстяных чулках, в стоптанных башмаках с медными пряжками. Колени торчали. Руки тоже были чужие: узкие кисти, длинные пальцы, а на среднем пальце правой — твёрдая мозоль, вокруг которой въелись в кожу чернила. Такая мозоль бывает у тех, кто много пишет.

Писарь, что ли, подумал Шатилов. Меня — писарем?

Рука на голове затекла и ныла. Долго так нельзя. Он нашёл глазами вторую половину того же копья, без наконечника, приложил её к шее справа, от плеча до виска, и перемотал ремень: теперь он давил на тряпку слева, упирался в палку справа, и горло оставалось свободным. Шина Крамера была бы лучше. Шины Крамера здесь не было.

Рука освободилась. Кровь не пошла.

[Состояние: тяжёлое. Повязка держит.]

— Вижу, — буркнул он.

* * *

Шагах в десяти, у соседнего зубца, дрались. Там стоял огромный плечистый старик, лысый, в кольчуге поверх кожаной куртки, и рубил топором по рукам, которые хватались за край стены. Над краем торчали концы лестницы. Лица у старика не было. То есть было, но посередине, где у людей нос, висела кожаная нашлёпка, тёмная, лоснящаяся, на ремешке вокруг затылка.

Старик обернулся. Увидел Шатилова. Глаза у него стали круглые.

— Левый? — сказал он. — Ты ж помер.

Шатилов понятия не имел, кто такой Левый. Но ответил:

— Не дождётесь.

Старик моргнул, сплюнул — через нашлёпку вышло со свистом — и заорал:

— Ну раз не помер, хватай рогач! Лестницу держат, суки!

Рогач, шест с железной рогулькой на конце, лежал у зубца. Шатилов поднял его. Шест оказался тяжёлым. Нет, шест был обычный. Это руки были никакие. Он упёр рогульку в верхнюю перекладину лестницы рядом с рогулькой старика, и они толкнули вместе. Лестница не шелохнулась: внизу её держали, по ней лезли, и кто-то уже переваливался через край в такой же дурацкой полосатой куртке. Старик пнул его в лицо сапогом. Куртка исчезла.

— Разом! — рявкнул старик. — И-и-и… р-раз!

Лестница качнулась, встала торчком, на миг замерла — и пошла назад, сначала медленно, потом быстро, вместе с людьми, которые на ней висели. Снизу закричали. Глухо ударило о камни.

Шатилов привалился к зубцу. Сердце колотилось в горле, прямо под тряпкой, руки тряслись, колени тоже. Это тело не годилось никуда. Он видел курсантов-первогодков, которые на турнике подтягивались один раз и потом висели сосисками, но даже они были крепче.

Он посмотрел вдоль стены, и строчки появились сами, без всякой просьбы.

[Лестниц: 9.]

[Противник на стене: 14.]

Оно считало. Быстро и спокойно, как хороший штабной, у которого вся обстановка в голове. Девять лестниц, все на одном участке — на этом, длинном, по обе стороны от надвратной башни. Четырнадцать человек уже наверху, и их рубят, и они рубят. Факелы. А за воротами бухало: бух, бух. Таран.

Значит, бьют здесь. Лестницы здесь, таран здесь, крик здесь, весь шум здесь.

Служба приучила его к одной простой вещи: когда противник очень громко шумит в одном месте, надо смотреть в другое.

Шатилов поднялся на колени и посмотрел вдоль стены дальше, туда, где она загибалась к югу. Там стена шла по краю скалы. Скала обрывалась отвесно, лестницу к ней не приставишь, и лестниц там не было. На углу из стены выпирала квадратная башенка, маленькая, нелепая, будто прилепленная к замку сбоку. Под ней по скале тянулась вниз тёмная полоса, мокрая, блестящая в отсветах огня. Жёлоб.

А под скалой, у самой воды, горели дома. Свет от них был рыжий, неровный, и в этом свете у подножия скалы шевелились тени.

[Движение. Юг, подножие скалы. Целей: 6. Расстояние: 40 м.]

Тени были людьми. Люди лезли вверх по тёмной полосе. Медленно, по одному, цепляясь чем-то за камень.

Шатилов долго смотрел на башенку, на полосу, на людей. Тело подсказало слово само, со стыдливой усмешкой, как подсказывают бранное: нужная. Нужная башня. А полоса под ней — это то, что из неё течёт.

— Дед! — крикнул он. Как зовут старика, он не знал. — Эй! Нос!

Старик обернулся так, что Шатилов понял: «Нос» лучше было не говорить.

— Нужник! — Шатилов ткнул пальцем на юг. — Там лезут! По жёлобу, через нужник!

— Ты чего, Левый, со страху обделался?

— Шестеро! С кошками!

Старик перегнулся через зубец, прищурился и долго смотрел. В темноте, против огня, тени были видны плохо. Шатилов и сам не понимал, как различил их. Глаза у этого тела были молодые, вот что. Молодые и зоркие. Хоть что-то.

— Ни хрена не вижу, — сказал старик. Потом посмотрел на Шатилова. На повязку, на палку у шеи, на дохлого клоуна. И вдруг гаркнул через плечо: — Тонда! Вашек! Михал! С Левым! Живо!

Подбежали трое. Мальчишка лет пятнадцати, тонкий, вертлявый, в рваной рубахе, с ножом в кулаке. Толстый мужик с бородой лопатой и топориком, каким тешут клёпку. И третий, молчаливый, тощий, с копьём, в одном башмаке.

У зубца на треноге стояла жаровня, на жаровне — большой медный котёл, в котёл кто-то подливал воду из бочки. Вода уже парила. Шатилов показал на него.

— Это — туда же. Как закипит. Ты, — он ткнул в мальчишку, — и ты, — в тощего. — На шесте, вдвоём. Ясно?

Мальчишка вытаращился.

— Левый, ты чего раскомандовался?

— Бегом, — сказал Шатилов.

Сказал он это по-русски, понял он потом. Но мальчишка понял и так.

* * *

Где нужная башня, Шатилов не знал.

[Карта.]

В углу зрения проступил бледный квадрат, вроде схемы на запотевшем стекле. Карта была черновая: кусок стены, который он успел увидеть, двор внизу, ворота, башенка на углу. Всё остальное — серая муть. Оно рисовало только то, что он видел сам.

Зато ноги знали дорогу. Он — нет, а ноги знали. Они сами свернули с настила на узкую каменную лестницу, сами пригнулись под низкой аркой, сами перепрыгнули через выбитую ступеньку, о которой Шатилов не подозревал. Толстый Вашек с топориком пыхтел сзади.

Башенка была внутри ещё меньше, чем снаружи. Каменная клетушка шага в три. Узкая щель окна. Деревянная скамья вдоль стены, а в скамье три круглые дыры. Запах стоял такой, что даже сейчас, после крови и рвоты, Шатилова повело. Из дыр тянуло снизу холодным мокрым сквозняком.

И оттуда же, снизу, доносилось: скрип. Скрежет железа по камню. Тяжёлое, сиплое дыхание. Совсем близко.

Вашек перекрестился — странно, не так, как крестятся дома: обвёл перед грудью круг пальцем и ткнул в середину.

— Пресвятая Звезда, — прошептал он. — Левый. Да как ты…

— Сквозняк, — сказал Шатилов. — В нужнике всегда сквозит. Значит, снизу дыра. Встань там. Как полезет — руби по рукам.

Он сам встал над средней дырой, с обломком копья. Копьё было неудобное, слишком короткое для копья и слишком длинное для ножа, но другого не было.

Скрежет приближался. Потом стих. Потом снизу ударили — в доски скамьи, изнутри, чем-то тяжёлым. Доски подпрыгнули. Ударили ещё раз. Доска треснула вдоль, и в щель просунулось железо — крюк на древке, кошка. Крюк поскрёб, нашёл край и рванул. Доска отлетела. Из дыры, теперь широкой, в полскамьи, показалась голова в железной шапке, плечи в полосатом, рука с топором.

Человек поднял лицо. Он был молодой, злой, в саже и в нечистотах по самые брови, и он смотрел прямо на Шатилова.

Шатилов смотрел на него. Не на лицо и не на топор. На загривок, на то место, где край шапки отставал от ворота.

[Анализ. Уязвимость: шея сзади. Защиты нет.]

Он ударил вниз, коротко, как бьют лопатой в мёрзлую землю. Человек дёрнулся и обмяк, повиснув в дыре, наполовину внутри, наполовину снаружи.

[Противник уничтожен. Опыт: +40.]

[Уровень 2.]

[Доступно очков: 2.]

— Потом, — сказал Шатилов вслух.

Внизу под повисшим телом заорали в несколько голосов. Тело дёрнулось — его тянули вниз, чтобы освободить проход. Потом толкнули вверх. Потом снова вниз. И тело ушло, сорвалось, и было слышно, как оно летит по жёлобу, задевая камни, и как кто-то внизу кричит, когда оно в него врезается.

В дыре стало пусто. Ненадолго.

— Дверь! — Шатилов обернулся к Вашеку. — Дверь снимай!

Вашек сообразил быстро. Бондарь, понял Шатилов, глядя, как он поддевает топориком тяжёлую дубовую дверь у самого низа и снимает её с петель, будто крышку с бочки. Вдвоём они бросили дверь на скамью. Дверь легла поверх всех трёх дыр, широкая, толстая, окованная железной полосой.

И тут же снизу в неё ударили.

Дверь подпрыгнула. Шатилов навалился на свой край, Вашек на свой. Вашек весил центнер с лишним, и его край лёг плотно. А край Шатилова подбрасывало при каждом ударе. Снизу били чем-то тупым, часто, зло, и с каждым ударом дверь приподнималась на палец, на два, и в щель лезли пальцы — грязные, в крови, цепкие.

Шатилов давил. Руки дрожали. Его попросту не хватало. Шестьдесят килограммов костей, причём костей писаря. Он слышал, как под дверью, совсем близко, сопит человек, который вот-вот его поднимет.

[Доступно очков: 2.]

Строчка висела и ждала.

Он посмотрел на неё — и под ней раскрылись ещё три.

[Сила: 6.]

[Ловкость: 8.]

[Выносливость: 5.]

Шесть, подумал Шатилов. Шесть — это как? Это сколько? Он не знал, по какой шкале, но по тому, как гнулись у него локти, было понятно, что по любой шкале это мало.

Он ткнул в «Силу» взглядом, как пальцем в планшет.

[Сила: +2.]

[Перестройка: 6–8 ч. Требуются питание и сон.]

[Ускоренная перестройка: доступна. Риск: высокий.]

Под дверью снова ударили. Щель стала шире ладони. В неё просунулась рука с ножом и полоснула наугад по воздуху у самого колена.

— Давай, — сказал Шатилов. — Давай уже свою ускоренную.

[Ускоренная перестройка.]

Сначала ничего не случилось. Потом в каждую кость, сразу во все, кто-то вкрутил по коловороту и начал раздвигать изнутри.

Он не закричал только потому, что не смог вдохнуть. Руки, плечи, спина, ноги — всё горело и трещало, и он слышал этот треск изнутри, через собственные зубы. Мышцы вздувались и опадали, под кожей что-то ворочалось и тянуло. Перед глазами плыло красное. Пот лил так, что заливал глаза.

Длилось это секунд пять. Может, десять. Он не считал — впервые за эту ночь.

[Ускоренная перестройка завершена. Сила: 8.]

Когда отпустило, он всё ещё давил на дверь. Только теперь дверь не прыгала. Снизу ударили — дверь даже не шелохнулась. Рука с ножом торчала в щели, зажатая, и человек под дверью выл, пытаясь её выдернуть.

Сила восемь, подумал Шатилов. Он не чувствовал себя силачом. Он чувствовал, что руки наконец стали его слушаться — и только.

— Левый! — В проёме, где раньше была дверь, появились мальчишка и тощий с котлом на шесте. Котёл парил. Мальчишка был красный, мокрый, глаза бешеные. — Куда?!

— Сюда. Тощий — держи шест. Ты, — он кивнул мальчишке, — отойди. Бондарь. На три я приподниму свой край. Мы льём. Потом бросаем. Раз…

Он поднял край двери. Из щели на него рванулось снизу чьё-то лицо, перекошенное, и он, не думая, ударил в него коленом.

— Два. Три!

Котёл наклонился. Шатилов перехватил шест у тощего — руки обожгло паром даже сквозь рукава — и сам довернул котёл, чтобы вода ушла в дыру, вся, до дна.

Крик снизу был такой, что Вашек присел. Крик ушёл вниз, по жёлобу, и стих. И второй, тоньше, ушёл вниз и стих. И что-то долго, тяжело катилось по камням.

[Противник уничтожен. Опыт: +20.]

[Противник уничтожен. Опыт: +20.]

Дверь упала обратно на скамью. Никто под неё больше не лез.

Шатилов подошёл к щели окна и выглянул. Внизу, под скалой, в рыжем свете горящих домов, лежали двое, одетые в пёстрое, неподвижные. Ещё двое бежали вдоль воды прочь от замка, один волок за собой другого.

[Движение. Юг. Целей: 2. Удаляются.]

— Ну вот, — сказал Шатилов. — А ты говоришь — Звезда.

Вашек сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на него снизу вверх, как смотрят на икону, на которой вдруг заплакала краска. Тощий молчал. Мальчишка, Тонда, улыбался во весь рот, и улыбка у него была щербатая, хулиганская.

— Левый, — сказал Тонда. — Ты где так научился?

Шатилов подумал.

— В книжках вычитал, — сказал он.

* * *

Когда они вернулись на стену, всё уже кончалось.

Лестниц больше не было — их сбросили или они сгорели. Таран за воротами затих. С той стороны, из темноты, протрубил рог, длинно и уныло, и ему ответил другой, дальше. Люди в пёстром уходили от стены, унося своих, и никто не стрелял им вслед: стрелы берегли.

Небо на востоке посерело. Звезда с хвостом бледнела вместе с остальными, но всё ещё висела над башней, и Шатилов то и дело на неё поглядывал. Он не знал, почему. Она ему не нравилась.

На настиле лежали мёртвые — свои вперемешку с чужими. Свои были в чём попало: в кожаных куртках, в стёганках, в простых рубахах. Кто-то уже ходил между ними с ведром и черпаком, поил раненых. Кто-то плакал, тихо и ровно, не переставая.

Безносый старик сидел на бочке и перевязывал себе руку зубами. Увидел Шатилова — и кивнул. Коротко, по-деловому. Шатилов кивнул в ответ. Так кивали друг другу у него в батальоне, когда возвращались с выхода, и этот кивок он узнал бы в любой стране.

Потом старик отвязал от пояса флягу, обтянутую кожей, и протянул.

— На. Глотни.

В фляге было пиво — тёплое, кислое, тёмное. Шатилов сделал глоток, и тело приняло его с такой благодарностью, что у него защипало в глазах. Он сделал второй.

— Хорош, — сказал старик и отобрал флягу. — Тебе с двух глотков дурно станет. Знаю я тебя.

Он помолчал, глядя на Шатилова поверх нашлёпки.

— Кипятком, значит.

— Значит.

— И дверь с петель.

— Бондарь снял.

— Вашек-то? Вашек и бочку не откроет, если ему не сказать, с какого боку браться. — Старик опять помолчал. Он смотрел, как Шатилов держит руки, как сидит, как дышит. — Ты, Левый, всю жизнь заикался. «Р-р-ржига, д-дай п-перо». А тут орёшь, как сотник на смотру.

Шатилов не ответил. Ответить было нечего. Он не знал, что Левый заикался.

— Болт в шею, — сказал он наконец. — Может, вышибло.

— Может, — согласился Ржига. Он отвязал нашлёпку, вытер под ней рукавом — Шатилов увидел две тёмные дыры и рубец — и привязал обратно. — Всякое бывает. У меня кум, когда его конь лягнул, по-учёному заговорил. Правда, через неделю помер.

А потом на стену поднялся хозяин.

Шатилов понял, что это хозяин, не по одежде и не по свите, хотя свита была: двое в латах, с факелами. Он понял по тому, как стали люди. Как выпрямился безносый, как замолчал плачущий, как отступил с дороги парень с ведром.

И по тому, как повело его собственное тело.

У Шатилова подогнулись колени. Сами. Он устоял, схватившись за зубец, но спина сама собой пригнулась, плечи поползли к ушам, а голова опустилась. Тело знало этого человека. И тело хотело стать маленьким-маленьким, незаметным, плоским.

В горле поднялось слово. Не его слово. Тело выталкивало его наружу само.

Отец.

Шатилов сглотнул и не сказал.

Хозяин был огромный — выше безносого на полголовы и шире в плечах, хотя казалось, что шире уже некуда. Седой, с коротко стриженной седой бородой, с тяжёлым тёмным лицом в глубоких складках. Он хромал на правую ногу, но шёл быстро, и доски под ним прогибались. На нём была бригантина, когда-то, наверное, богатая, бархатная, а теперь вся в рубцах и вмятинах. В левой руке он держал меч. В правой — два грецких ореха.

Он остановился перед Шатиловым и сжал кулак. Орехи хрустнули.

Хозяин долго смотрел ему на шею. На тряпку, на ремень, на палку, примотанную от плеча к виску. Потом в лицо. Глаза у него были светлые, водянистые, без всякого выражения, и Шатилов понял, что этот человек смотрел на мёртвых чаще, чем на живых.

— Я тебе глаза закрывал, — сказал хозяин.

Голос был низкий, с хрипотцой, ровный. Без удивления, без страха.

— Час назад. Вот этой рукой.

Он показал руку. В руке, среди скорлупы, белели ядрышки.

Шатилов сам не понял, откуда это взялось. Наверное, из той же спокойной части головы, которая считала метры.

— Плохо закрыли, — сказал он.

Безносый кашлянул. Двое в латах переглянулись. Кто-то сзади перестал дышать.

Хозяин ничего не ответил. Он выбрал из горсти ядрышко, сунул в рот и стал жевать, не сводя с Шатилова светлых глаз. Жевал он долго, основательно, будто ничего важнее в мире не было, чем этот орех.

— Пан Ольдржих, — подал голос безносый. — Это он нужник углядел. Лезли с кошками, шестеро. Мы б и не услыхали. Если б не Левый…

— Знаю, — сказал хозяин, не оборачиваясь. — Видел снизу.

Он шагнул к зубцу, тяжело опёрся на камень и посмотрел вниз, на юг, туда, где под нужной башней на камнях лежали двое в пёстром и над ними ещё курился пар.

— Кипятком? — спросил он.

— Кипятком, — сказал Шатилов.

Хозяин хмыкнул. Это было похоже на карканье — отрывистое, сухое, без всякого веселья.

Он снова повернулся к Шатилову. Посмотрел на него ещё раз, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую считали сдохшей, а она вдруг встала и пошла.

— Раз встал, — сказал он, — стой на стене. Мёртвому пайка не положено. Живому — половина.

И пошёл дальше по настилу, хромая, вытряхивая из кулака скорлупу. Двое в латах двинулись за ним.

Проходя мимо безносого, хозяин замедлил шаг и что-то сказал — тихо, одними губами. Шатилов не должен был этого услышать. Но уши у этого тела были такие же молодые, как глаза.

— Глаз с него не спускай, Ржига.

* * *

Безносый Ржига глаз с него не спускал, но и делать ничего не стал. Он вообще больше ничего не делал: сидел на своей бочке и смотрел, как Шатилов смотрит на звезду.

А Шатилов вдруг понял, что хочет есть.

Нет. Не так. Он хотел есть всю жизнь, обычно, по-людски: в обед, после выхода, ночью у холодильника. Это было другое. В животе открылась дыра, и в дыру утекало всё — силы, мысли, звуки. Так голодны бывают, наверное, только звери после зимы.

[Ускоренная перестройка: долг.]

[Требуется питание.]

— Иди ты, — сказал ему Шатилов.

Тонда вынырнул откуда-то сбоку и сунул ему в руку луковицу.

— На. В кладовой спёр, пока все на стене. Ты ж не скажешь.

Шатилов съел луковицу целиком, с шелухой, не почувствовав ни вкуса, ни горечи. Дыра в животе её даже не заметила.

Мимо прошёл парень с ведром. За поясом у парня торчала горбушка — чёрная, ноздреватая, в половину ладони. Шатилов смотрел на эту горбушку так, как не смотрел ни на одну женщину за всю свою жизнь. Рука сама потянулась к ней.

— Левый, — донеслось откуда-то издалека, голосом Тонды. — Левый, ты чего белый такой?

Стена накренилась. Небо уехало вбок, а звезда с хвостом проплыла через всё поле зрения, как сигнальная ракета, только медленно. Потом доски ударили его по щеке.

Последнее, что он увидел, — строчку.

[Состояние: истощение.]

Хоть что-то в этом мире не врёт, успел подумать он.

* * *

Пахло травами.

Сухими, пыльными, горькими — полынью, мятой, ещё чем-то, чего он не знал. И дымом. Не пожарным, а табачным, крепким и сладковатым, от трубки.

Шатилов лежал на соломе. Солома кололась сквозь рубаху. Над ним был потолок — низкий, тёмный, в балках, и с балок свисали пучки, связки, мешочки. Горела свеча. Шея болела ровно, тупо, но тряпки и палки на ней больше не было: шею туго стягивало что-то чистое, и от этого чистого пахло мёдом.

Он хотел повернуть голову и не смог.

Голову ему держали.

Над ним склонилась женщина. Немолодая, но и не старая — лет под сорок. Тёмные волосы с проседью, убранные под платок, одна прядь выбилась и висела у щеки. Лицо худое, резкое, некрасивое, и очень уставшее. В зубах у неё была глиняная трубка, давно погасшая. Она держала его лицо обеими ладонями, крепко, не давая отвернуться.

Ладони были в шрамах. Шатилов видел их краем глаза — белые, гладкие, маленькие, похожие на звёздочки. Много, десятки. Старые ожоги.

Женщина смотрела ему в глаза.

Долго. Не мигая. Так смотрят в колодец, когда уронили туда что-то очень дорогое и надеются разглядеть его на дне.

Она искала там что-то. Он это видел. Видел, как она ищет, и как не находит, и как ищет снова, глубже. Губы у неё дрогнули. Трубка качнулась.

Потом она вынула трубку изо рта. Голос был тихий, хриплый, совершенно спокойный.

— Где мой сын?

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Я стану лордом!» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.