Воскреситель. Том 1
- Автор
- Константин Зайцев
- Серия
- «Воскреситель»
О книге
Подпольный хирург очутился внутри тела армейского героя, которого государство давно списало в мёртвые.
Ядро разрублено до середины, весь город зовёт его обманщиком, и только девяносто дней дано ему, чтобы выкупить сгоревшую родовую пивоварню. В придачу — скальпель, лопата да искра, одна на сутки, коей можно либо остановить сердце, либо заставить его колотиться.
Империя потерпит. В его планах — ночь, свежая яма и анатом, лишний вопрос задавать не привыкший.
Да, он воскрешает мёртвых. И нет, он далеко не безгрешен.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Ненавижу подниматься после нокдауна. Моё сознание возвращается слоями, и это крайне погано.
Сначала начинаешь слышать звук — ровный низкий гул, будто кто-то придавил пальцем клавишу органа и забыл отпустить. Потом на тебя резко обрушивается каскад запахов: пот, опилки, пролитый джин и старая кровь, въевшаяся в дерево так глубоко, что её уже не отскоблить. А потом приходит её величество боль. Левая скула горела огнём, правый бок ощущался как отбивная, костяшки обеих рук мерзко саднили. Хорошая такая боль, после доброй драки, говорящая, что ты ещё живой. Вот только я не помню, чтобы в свои шестьдесят пять мне приходилось вспоминать молодость и кулаками объяснять кому-то, что он не прав.
Эта мысль пришла мне первой, после того как сознание окончательно завелось, и лишь после этого я понял, что валяюсь на грязных досках.
Ну что ж. Действуем по порядку, как учили. Сознание есть — раз я задаю вопросы. Зрение двоится, но сходится за пару секунд, значит, сотрясение лёгкое, а скорее всего, вообще микро. Пальцы левой слушаются. Правой тоже. Шея поворачивается без прострела. Тошноты нет. Уже хорошо.
Пульс.
Два пальца под угол челюсти, и вот тут я впервые за этот вечер по-настоящему удивился.
Сто двадцать. После нокдауна. И ровный, словно мне снова двадцать пять.
У меня не бывает ровного пульса после нагрузки. У меня бывает одышка, перебои и полтора часа на диване с мыслью, что пора завязывать с лестницами.
Я открыл глаза.
Надо мной висел низкий деревянный потолок, закопчённый до черноты, с газовым рожком в проволочной сетке. Сетка была в засохших бурых брызгах. Кто-то когда-то долетел сюда головой.
— Встава-а-ай! — орали сверху. — Вставай, мертвечина!
Это, похоже, уже относилось ко мне.
Доски подо мной были противно липкие. Вокруг, за верёвками, в сизом от табака воздухе, колыхалась стена лиц. Мужики в кепках, мужики без кепок, две бабы с папиросами — назвать их женщинами язык не поворачивался. Какой-то тип в цилиндре. А у меня точно сотряс? Слишком сильно всё похоже на галлюцинацию. К тому же цилиндр в такой дыре смотрелся как жемчужина в котлете. Все орали. Половина орала, чтобы я встал. Половина — чтобы не вставал.
Мозг заработал, словно я начал операцию.
Факт первый. Это подвал.
Факт второй. В подвале ринг. Притом допотопный: ни мягких канатов, ни сетки октагона. Верёвки в три нитки, столбы из бруса, помост сколочен наспех и уже просел на один угол. Слева наверх уходила крутая лестница, и на ней тоже стояли — сидели на ступенях, как в театре на галёрке.
Факт третий. Справа, у стены, за столиком на скамье, сидел человек с книгой.
Не с записной книжкой, а именно с книгой. Толстой, в потёртой коже, из тех, куда записывают ставки, если верить фильмам про начало прошлого века. Он один во всём подвале не орал. Он сидел, положив на страницу карандаш, и смотрел на помост так, как смотрят на цифру, которая вот-вот изменится в неприятную сторону.
К чёрту, но такое стоит запомнить.
Я поднял руку, чтобы вытереть кровь с брови.
И осознал четвёртый факт. Рука была не моя.
Широкая кисть, короткие крепкие пальцы, костяшки сбиты и заново наросли буграми. Поперёк тыльной стороны — белый рубец от чего-то очень острого. Предплечье в жгутах, кожа молодая, с отличным тургором.
Я посмотрел на эту руку ровно столько, сколько мог себе позволить. Буквально секунду, а потом отложил вопрос в дальний ящик и встал.
Факт пятый. Я не просто поднялся. Не «выкарабкался, цепляясь за верёвки». Встал — одним движением, через колено, как встают в двадцать пять.
И самое главное чудо было в том, что мои колени не болели.
Я замер на мгновение, прислушиваясь к себе, и, честное слово, чуть не засмеялся. Левое колено, которое ныло на каждую перемену погоды последние пятнадцать лет. Правое, где мениск держался на честном слове и уколах. Их не было. То есть они были, но молчали. Как молчат детали, которые ещё не начали изнашиваться.
«Ну здравствуй, — сказал я телу. — Кто бы ты ни было».
И тут на меня пошли.
Факт шестой. Он сейчас ляжет.
* * *
Он был крупный. Не жирный — крупный, той костью, которую не наешь, а получаешь по наследству вместе с фамилией и бедностью. Голый по пояс, в холщовых штанах, руки замотаны какой-то тряпкой на манер бинта. На плече старый рубец, стянутый звездой, — так заживает то, что штопал не врач, а тот, кто оказался рядом.
Он шёл вперёд боком, левым плечом, руки держал низко, у пояса, подбородок задран. Стойка боксёра. Только не тех боксёров, которых я видел последние сорок лет. Вес назад, корпус развёрнут, локти в стороны.
Такую стойку я видел лишь на старинных гравюрах.
Странно, но ладно. Отложим и это: кажется, у меня бой, а много думать в бою — это неуважение к противнику.
Шаг вперёд — и он провёл хороший прямой левой. И так глупо открылся, что я ушёл, не напрягаясь.
И вот здесь случилось то, что мне очень, очень не понравилось.
Голова сказала: «Смени уровень, войди под руку, сделай проход в ноги, а потом забей его».
Тело сделало совершенно другое.
Тело шагнуло назад и в сторону, поставило вес на заднюю, подняло плечо и закрылось. Притом это было очень грамотно. Чистая работа, но так, как я не двигался ни разу в жизни. Чужой рефлекс. Отработанный до кости, вбитый годами тренировок и подобных драк, вот только они были не моими.
От удивления я пропустил второй удар. Несильно, вскользь, но пропустил, и это было неприятно.
Вот дерьмо.
— Третий! — надрывались от моего угла. — Третий, Эдди! Ложись, идиот! Сука, ляжь, тебе говорят!
В голове сразу нарисовалась картинка: так у нас тут договорняк, а я всё порчу.
Похоже, я должен лечь. Сейчас, в третьем раунде. Кто-то поставил деньги, кто-то расписал сценарий, а мне полагалось красиво упасть и не портить людям бухгалтерию.
Я скосил глаза на столик у стены. Человек с книгой положил карандаш и сложил руки. Вот у кого сегодня вечер не задался.
Отступил на полшага, глотнул воздуха и понял ещё одну занятную вещь.
Воздух не кончался.
Я стоял третий раунд в подвале, полном табачного дыма, после нокдауна, а лёгкие работали спокойно и глубоко, как мехи. Никакого жжения под рёбрами. Никакого свиста.
Ребята, а мне ведь интересно стало.
Мне скоро шестьдесят шесть, и последние три года я не оперировал. Не делал людям новые лица, не удалял жир, не творил чудеса с жуткими ожогами — а по ночам не штопал в подсобках тех, кого привозили с пулей в бедре и просьбой обойтись без больницы, по старой памяти. Лишь ассистировал, ставил диагнозы, орал на молодых, подписывал бумаги, которые другие потом резали. Руки. Дурацкий, тихий, необратимый тремор, который сначала видишь только на нитке, потом на скальпеле, а потом тебе вежливо говорят, что ты слишком ценен, чтобы стоять за столом. Двадцать девять лет практики, и всё это кончилось не инфарктом и не судом, как у некоторых коллег, а тем, что у человека начали дрожать руки.
А тут мне дают тело, которое не задыхается, и предлагают в нём немедленно лечь.
К чёрту такой расклад. Не люблю падать.
Я посмотрел на него как на пациента, делая экспресс-диагностику проблем.
Правое плечо выше левого — старая ключица, сросшаяся со смещением, и он бережёт её, сам того не замечая. Левую ногу ставит чуть шире, чем надо: колено. Дышит животом, глубоко, и после серии не восстанавливается — значит, либо курит с детства, либо лёгкие ему уже кто-то подпортил. Печень открыта. Печень у него открыта просто до неприличия — при такой стойке она всегда открыта, потому что локоть уходит в сторону.
Диагноз: мужчина лет сорока, если верить телу, а не лицу, тяжёлый физический труд, две старых травмы, дыхание в пределах, но с резервом плохо.
Прогноз неблагоприятный. Для него.
Он снова пошёл вперёд.
И я сделал то, чего в этом подвале, судя по всему, не делал никто и никогда.
Я всадил в него свой любимый лоу-кик.
Голенью, коротко, с разворотом бедра, в наружную поверхность его левого бедра — туда, где нерв идёт близко к кости и где через три таких удара человек просто перестаёт чувствовать ногу.
Звук вышел глухой и мокрый, будто уронили мешок с мукой.
Зал заткнулся.
Не весь. Но человек двести — заткнулись одновременно, и в этой тишине было отчётливо слышно, как он выдохнул сквозь зубы и качнулся.
Они не поняли, что произошло. Вот в чём штука. Они не увидели удара. Они увидели, как здоровый мужик ни с того ни с сего захромал.
— Это что было? — спросил кто-то в первом ряду, совершенно по-детски.
А я в этот момент занимался совсем другим.
Моя собственная голень горела так, будто я приложился ею об угол чугунной батареи.
Я отскочил, перенёс вес и, пока он тряс ногой, быстро провёл ревизию. И выругался. Вот же дерьмо! Надкостница. Классика боёв. Голень, которая никогда в жизни ничего не била, отбита о чужое бедро до кости и будет болеть две недели. И я это заслужил: в моей прошлой жизни на такие удары уходили годы — сначала мешок, потом лапы, потом чужие ноги, а потом тебе уже плевать, куда бить, если, конечно, ты выиграл лотерею и не словил саркому. Но важнее всего, что нужно каждый раз делать это по чуть-чуть, чтобы кость успевала утолщаться. А у этой кости ничего этого не было.
Расклад такой себе: повторить такой удар без серьёзного ущерба я смогу ещё два раза. Максимум три, если очень надо и если потом не придётся бежать.
Первый расклад в этом мире. Как интересно. Уверен, потом их будет много.
— Эдди! — визжали мне из угла. — Ложись, сволочь!
Я повернул голову к угловому и улыбнулся ему.
Не знаю, как это выглядело с моим новым лицом. Но человек в углу побелел и отступил от верёвок.
* * *
Он всё-таки был хорош.
Не техничен, а реально хорош. Он шёл вперёд после лоу-кика, на одной здоровой ноге, и бил, и что-то в его ударах было такое, чему не учат в залах: короткая, злая экономность человека, который дрался за еду.
Мы обменялись. Я пропустил двойку в корпус. Это было жёстко. Удары в печень всегда неприятны. И мне было больно, несмотря на то что печень у меня, в отличие от его, была прикрыта, и всё равно на секунду стало нехорошо. Он пропустил мою — во второй раз в то же бедро — и охромел уже всерьёз.
А потом он почти поймал меня.
Ударил правой, наотмашь, из-за плеча. Размашисто и грязно, но с такой массой, что, если бы дошло, я бы сейчас лежал и изучал ту самую сетку на рожке.
Не дошло: моё тело ушло само, быстрее, чем я сообразил. Неудивительно: тренировки я забросил в сорок пять, а всерьёз не дрался с тридцати.
Коротким скручиванием — не назад, не в сторону, как сделал бы я, а вниз и внутрь, пропустив кулак над ключицей, с одновременным поворотом корпуса, будто подныривая под что-то длинное. Я такого движения не знал. Я его никогда не делал. Оно было не про кулаки — я это почувствовал всем позвоночником. Так уходят от чего-то, что нельзя блокировать. От чего-то с остриём, которое хочет выпустить твои кишки.
«Значит, не всё так плохо, — мысленно сказал я телу. — Кое-что ты умеешь и без меня».
А мой противник на мгновение замер.
Вот прямо посреди размаха — замер, как человек, у которого в голове сложилась картинка, которой быть не должно.
Я это видел сто раз. В приёмном, в коридоре, у двери операционной. Так смотрят, когда узнают.
Он опустил руки.
Совсем. До пояса. Открылся весь, от горла до живота, и сказал — хрипло, с каким-то детским недоумением:
— Ка… капитан?
Но я его не знал и рефлекторно ударил.
Короткий удар локтем, почти в висок, потому что он стоял ко мне ровно так, как стоять нельзя, и потому что я дерусь до конца, а не до того момента, когда противнику стало любопытно.
Он качнулся, но не упал. Крепкий, чёрт.
Я вошёл в клинч первым и взял его за шею. Двумя руками. Ладони в замок на затылке, локти прижаты изнутри к его ключицам, его голова вниз, ко мне. Всё как когда-то учили.
И ударил коленом.
В корпус. Потом ещё раз в корпус. Потом коротко дёрнул его вниз и вбок — и в голову. И всё это время он продолжал пятиться, пытаясь вырваться.
Зал не просто затих. Зал загудел неправильно — тем низким, растерянным гулом, которым гудит толпа, когда не понимает, свидетелем чего является. Человека держат за голову и разбирают на части, а он не может ни ударить, ни вырваться, ни упасть. Так здесь не дерутся. Здесь дерутся лицом к лицу и отпускают, когда схватились.
А я не отпускал. И, чёрт побери, да. Мне нравилось.
Стоило признать это сразу, чтобы потом не удивляться. Мне нравилось. Не победа, не деньги, которых у меня не было, и не то, что я в чужом теле в чужом подвале. Мне нравилось, что руки держат. Что колено идёт туда, куда я его посылаю. Что расчёт совпадает с результатом.
Тридцать восемь лет назад мне это нравилось по молодости и дурости. Сегодня я знал ровно, что каждое такое колено делает с печенью, с диафрагмой, с сосудами шеи.
И мне всё равно нравилось.
Самое паршивое, что бывает с человеком, — это когда он перестаёт замечать, что ему нравится.
Он захрипел, рванулся, и я дал ему выйти — держать дальше было незачем, а зал уже всё понял и без меня.
И тут он сделал единственное, что умеет этот мир против такого, как я.
Он нырнул.
Ушёл вниз, широко, обхватил меня за ноги под коленями — нетехнично, зато с такой дурной силой, что помост охнул. Меня качнуло назад.
Борьба.
Я борьбу не люблю.
Никогда не любил. В двадцать три я проиграл три боя подряд людям, которые умели только валить и держать, и после третьего пошёл учиться валить сам — не потому, что полюбил, а потому, что иначе было никак. Много лет спустя я всё ещё считаю, что человек на земле — это человек, которого ногой может добить любой прохожий. А прохожие в этом мире, судя по публике, имеются.
Я отбил ноги назад. Резко, с провалом бёдер вниз, впечатывая его лицо в доски, — и вся его тяга ушла в никуда.
А его шея в тот же момент оказалась у меня под мышкой.
Я сомкнул руки и затянул стоя.
Никакой мистики. Плечо и предплечье пережимают сонные артерии с двух сторон, мозг остаётся без крови, кора отключается первой. Шесть секунд — при хорошем захвате. Восемь — если противник большой и злой.
Он был большой и злой.
На восьмой секунде его руки, рвавшие мои запястья, разжались и упали. Тело обмякло, стало вдвое тяжелее, и я опустил его на доски, придержав голову. Привычка.
Тишина стояла такая, что слышно было, как шипит газ в рожке.
Двести человек в подвале на Гиббет-Рич только что увидели, как один мужчина взял другого за шею и тот уснул. Без крови. Без удара. Просто — уснул.
Для них это была не борьба, а какое-то странное колдовство.
— Он его уморил, — сказал кто-то в первом ряду, тихо и очень отчётливо. — Господи Боже, он его уморил.
Я уже не слушал.
Потому что из-под его правого плеча по доскам толчками шла кровь.
* * *
Толчками.
Вот что важно. Не текла, а шла толчками, в такт биения сердца, и была очень светлая, а в свете газового рожка это выглядело почти красиво.
Повреждена артерия.
Я обернулся. Угловой столб, брус в ладонь толщиной, а из бруса на высоте локтя торчал гвоздь. Кованый, загнутый, которым когда-то крепили верёвку. Он был красным до самой шляпки.
Падая лицом в доски, он проехал по этому гвоздю подмышкой. Грёбаная привычка загонять противника в угол.
Так. Времени у меня минуты три. Может, четыре: всё-таки он здоровый бычара.
— Джин! — рявкнул я в зал. — Бутылку джина, быстро! Иглу! Сапожную, любую! Нитку!
Никто не двинулся.
Двести человек смотрели на человека, который только что заколдовал бойца, а теперь орал на них про иголку.
Я сунул колено ему под лопатку, перевернул на бок и вдавил пальцы в ямку над ключицей — туда, где подключичная проходит через борозду первого ребра и где её можно прижать к кости, если знаешь, куда давить. Фонтан ослаб, но не остановился. Поздно, порвано ниже.
— ДЖИН! — заорал я так, что сорвал голос.
Что-то ударилось о доски рядом. Бутылка, полная на четверть. Потом вторая.
— Иголку.
Через секунду на помост, кряхтя, влезла тётка с папиросой, лет пятидесяти, в шали, и молча начала выдирать из собственного корсета шнуровку.
— Не шнур. Нитку. Тонкую.
— Это и есть тонкая, миленький, — сказала она и вспорола зубами подол. — Вот. Шёлк. С юбки. Муж покойный привозил.
Я мог бы её расцеловать, но предпочёл бы женщину помоложе и симпатичнее.
Дальше пошла привычная работа.
Я хлопнул его по щеке — раз, другой, сильно. Он дёрнулся, втянул воздух со всхлипом и вернулся. Зрачки разъехались, потом сошлись. Мычит — значит, дышит.
— Лежи, — сказал я ему. — Не дёргайся, или сдохнешь.
Полбутылки джина на рану. Щедро плеснуть себе на руки. Джин был дрянной, сивушный, обжёг ссадины на костяшках так, что потемнело в глазах, и это было прекрасно, потому что градусов в нём было под шестьдесят, а мне сейчас нужно было ровно это.
Иглу над рожком, докрасна, остудить в джине. Нитку — в джин.
Развёл края раны пальцами. Он взвыл.
— Терпи, здоровяк.
Вот она. Плечевая, в верхней трети, стенка надорвана косо — гвоздь не перерубил, а вспорол вдоль. Лучший из возможных раскладов. Кровь толчками била мне в перчатку, которой у меня не было, — прямо в ладонь, тёплая, скользкая, живая.
Я зажал её пальцами выше разрыва.
И остановился.
На одну секунду. Одну.
Потому что мои пальцы держали чужую артерию и — не дрожали.
Я смотрел на свою левую руку, которая три года не могла удержать иглодержатель так, чтобы не позориться перед ординаторами, и эта рука лежала на живом сосуде ровно, как положенный на стол камень.
Потом. Всё потом. Когда оперируешь, все мысли должны быть только о работе.
Игла пошла.
Господь всемогущий, нет большего кайфа, чем оперировать людей. В этот миг ты царь и бог. Жизнь человека полностью в твоей власти, и я этим откровенно наслаждался. Да, мне говорили мозгоправы, что у меня какие-то отклонения в башке, но мне было плевать. Как и людям, которых я оперировал что официально, что нет. Я один из лучших, если не лучший.
Над помостом кто-то навис. Я не поднял головы — у меня в пальцах была артерия, — но краем глаза увидел книгу в потёртой коже, прижатую к боку, и хорошие ботинки не по месту.
— Это была моя ставка, — сказал человек с книгой.
Голос был спокойный. Такой спокойный, каким говорят люди, у которых внутри всё кипит, а показывать нельзя, потому что смотрят двести человек.
Косой разрыв на артерии шьют непрерывным швом, мелким, через все слои, и главное тут — не затянуть, иначе перекроешь просвет и оставишь человека без руки. Шесть стежков. Я считал вслух, потому что так привык и потому что счёт держит руку ровнее любой молитвы.
— Раз. Два.
— Ты меня слышишь, Эдди?
— Три. — Я не поднимал головы. — Слышу. Помолчите, пожалуйста, полминуты.
По залу прошёлся короткий смешок, в котором слышался лёгкий испуг.
— Четыре. Пять.
Я поднял на него глаза ровно на то время, пока перехватывал иглу.
Лет тридцать пять. Желтизна склер. Это у нас печень, и печень давняя, а не от вчерашнего перепоя. Дёсны отходят от зубов. Пальцы в чернилах, правый указательный с наростом от карандаша. Человек, который двадцать лет пишет и пьёт, и пьёт больше, чем пишет.
— Шесть.
Я отпустил пальцы.
И по краю шва проступила красная нитка. Подтекает. Мелко, но подтекает, а мелко подтекающий шов на артерии — это гематома, это сдавление, это через сутки труп.
И вот тогда я это и сделал.
Я не думал. Я вообще не понял, что делаю. Просто прижал ладонь к шву — и мне мучительно, до зуда в зубах, захотелось, чтобы там, под пальцами, стало плотно. Захотелось так, как хочется потянуться после долгой смены.
Что-то во мне сдвинулось. Будто под грудиной повернули кран.
По руке прошли тепло и лёгкие синеватые всполохи, которые были почти невидимы. Это было нечто странное, и это было не моё и одновременно моё, идущее откуда-то изнутри, и оно вышло через мою ладонь.
Твою мать! Ткань схватилась!
Я убрал руку. Шов стоял сухой. Края сомкнулись плотно и чисто, так, как они смыкаются на третьи сутки, а не через десять секунд.
Я посмотрел на свою ладонь.
Потом на шов.
Потом снова на ладонь.
— Ну хорошо, — сказал я вслух. — Это мы обсудим позже.
В голове было пусто и очень звонко, как бывает, когда из тебя вытекает пол-литра крови. Я списал это на сотрясение.
Тётка с папиросой уставилась на меня так, будто я у неё на глазах вынул из кармана живую птицу.
А вот человек с книгой смотрел иначе. Он смотрел на мои руки, и я видел, как в его голове карандаш перечёркивает одну строчку и начинает писать другую.
— Сорок фунтов, — сказал он наконец. — Ровно сорок. Столько я на тебе сегодня потерял.
— Печень.
— Что?
— У вас больная печень, — сказал я, перетягивая раненому плечо шнуровкой. Не туго, а так, чисто для страховки и самоуспокоения. — И проблемные дёсны. Даю года три жизни, если будете пить, как пьёте сейчас. Сядьте на молоко и овсянку — у вас будет десять лет, особенно если добавите свежих овощей. Зайдите завтра, я скажу подробнее.
Он молчал секунд пять.
— Ты мне должен сорок фунтов, — повторил он, но уже другим голосом.
— Я услышал вас и в первый раз.
Он ушёл. Я сел прямо на доски. Руки были по локоть в крови, и кровь уже подсыхала, стягивая кожу.
Я зашил его не потому, что пожалел.
Мёртвый он был мне не нужен. К тому же труп на руках — это полиция, а у меня, судя по тому, как на меня смотрели, и без трупа всё складывалось крайне увлекательно. Живой — это человек, который знает, кто я, где я и сколько мне тут все должны. К тому же он мне будет должен.
Он открыл глаза и нашёл меня взглядом. Долго всматривался, прежде чем попытаться говорить.
Губы у него были синие, и язык ворочался еле-еле, но сказал он внятно:
— Капитан Барроу.
Я молчал.
— Вы ж… — Он сглотнул. — Вас же схоронили, капитан. Я же сам нёс гроб.
Где-то наверху, на лестнице, разбилась бутылка. Кто-то выругался. Кто-то начал требовать деньги обратно.
А я сидел на липких досках, по локоть в чужой крови, и думал одну-единственную мысль.
Вот, значит, как меня зовут. Эдвард Барроу. Нормальное имя. Немного отдаёт могилой, но мне грех жаловаться. Я отхлебнул остатки джина из бутылки и усмехнулся оттого, что узнал, как меня зовут, от человека, который нёс мой гроб и которого я только что чуть не отправил в гроб сам.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Воскреситель. Том 1» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.