Доктору виднее. Чёрная мука.
- Автор
- Саша Лист
- Серия
- «Доктору виднее»
О книге
Андрей Круглов, хирург, так и не успел к дочери — вечная его беда. Написал ей тем вечером, да не добрался.
Очнулся в Липовце, в мае 1871-го, в теле Веденеева, здешнего врача. Сжимает шприц, ломает всё тело без морфия, а больной, что требует немедленной операции, гонит взашей. Город такого доктора знает: морфинист, подпишет что скажет мельничий хозяин.
Нет у Андрея ни антибиотиков, ни имени честного, ни права на ошибку. Зато есть вода кипячёная, нож да фельдшер, что презирает, а ещё упрямство того, кому виднее.
Медицинский детектив о попаданце: режет на кухонном столе, копает под уездные тайны, дерёт войну с городским хозяином.
Начало книги
Глава 1.
Я затягивал последний узел, когда в кармане халата вздрогнул телефон. Мальчишке на столе было пятнадцать; нож ему сунули под рёбра слева, в обед его привезли почти без давления, а теперь монитор над ним пищал так скучно и ровно, как и положено пищать над живым человеком.
— Андрей Сергеевич, салфетки за сестрой сами пересчитаете или всё-таки мне доверите? — Глеб стоял у меня за плечом с иглодержателем, который ему так и не понадобился. — Я умею, честное слово, нас этому в институте учили, целый семестр, с зачётом.
— Учили, — согласился я. — Помню даже, кто.
— Он и за мной проверяет, — сказала сестра, не поднимая головы от столика. — Я уже не обижаюсь, Глеб, и тебе не советую. У Андрея Сергеевича это вроде молитвы перед едой: пока не прочтёт, кусок в горло не лезет.
Я проверил салфетки ещё до того, как взялся шить, и Глеб прекрасно это видел.
В ординаторской он устроился на подоконнике с бумажным стаканчиком кофе из автомата, который на вкус отдавал горячей батареей. Рыжая щетина у Глеба за ночь почти дотянула до бороды.
— Двадцать шесть часов, Андрей Сергеевич, — сказал он. — Я посчитал, пока вы шили. Ещё немного — и вас внесут в инвентарную опись между дефибриллятором и фикусом, а завхоз будет раз в квартал проверять, на месте ли вы.
— Фикус хотя бы поливают.
— Вас тоже польют, я лично прослежу. Только идите уже домой, а?
Телефон вздрогнул ещё раз. Я вытер ладонь о халат и достал его.
«Пап, открытие в семь. Хоть раз — вовремя».
Над сообщением висела Дашина фотография: короткая стрижка, карандаш за ухом. Карандаш поселился там на первом курсе и с тех пор не съезжал, как у хорошего плотника. Выставка была у неё первая — макеты и рисунки, которые полгода стояли на полу в её комнате, так что войти туда, не наступив на чей-нибудь вокзал, было нельзя.
Глеб заглянул в экран через моё плечо и тут же сделал вид, что смотрит в окно.
— Отдайте мне смену, Андрей Сергеевич, — сказал он. — Всю, без вашего «я позвоню в девять, просто узнать». Я же знаю, как вы узнаёте: в девять позвоните, в десять приедете, а в одиннадцать будете стоять у меня за спиной и молчать так, что у сестёр руки затрясутся.
— В третьей бабушка с желчным, у неё скачет сахар…
— …и я ей утром сам подбирал дозу, и вечером подберу. Знаю.
— Мальчишке через час смотреть дренаж.
— Через час посмотрю, а потом ещё через час, для вашего спокойствия. Его я тоже знаю, я ему крючки держал, если вы не заметили.
— В восьмой после резекции. К вечеру у него поднимется температура, и не надо сразу хвататься…
— Андрей Сергеевич. — Глеб поставил стаканчик на подоконник. — Я их всех принимал вместе с вами. Я их могу спеть, по палатам, с припевом.
Я посмотрел на часы: без двадцати шесть. На Дашин выпускной я приехал к последнему вальсу, на её восемнадцатилетие — к торту, с которого уже сняли свечи, и каждый раз меня держало что-нибудь совершенно честное: перевязка, повторный снимок, родственники, которым надо было объяснить. Все эти минутки были по делу, и все они пришлись на неё.
— Смена твоя, — сказал я.
Глеб ждал продолжения, и я сам его ждал: «я позвоню» уже стояло во рту, привычное, как зубная щётка. Я его проглотил.
— Вся? — Глеб недоверчиво прищурился. — Без звонка, без «я только загляну»?
— Вся.
Он взял стаканчик и снова поставил, не отпив. Таким растерянным я видел его один раз — когда он впервые без меня открыл живот.
Я написал Даше одно слово: «Буду». Под ним выскочили три точки — она что-то набирала, — потом погасли. Что она стёрла, я догадывался: «буду» я писал ей и перед выпускным.
— Только не гоните, — сказал Глеб. — На вечер дождь обещали, а на выезде к шести всегда стоит, я сегодня утром сам полчаса простоял, пока сюда ехал. Лучше на пять минут позже, а то…
— …а то привезут к тебе же в приёмное. Знаю.
— Вот видите, теперь и вы за меня договариваете. Заразно.
В шесть я уже сидел в машине. До открытия оставался час, а дороги было минут на сорок, и я впервые за много лет ехал к своим вовремя.
На выезде из города встала пробка, и дождь полил стеной. На часах было без двадцати семь; водителю впереди я уже дважды высказал всё, что о нём думаю, — к счастью, через два закрытых окна.
За развязкой пробка рассосалась, я вырвался на трассу и прибавил. Я ещё успевал — и тут у правой обочины замигали аварийкой две машины. Третья стояла в кювете, уткнувшись носом в грязь, а вдоль обочины выстроились люди под зонтами и держали перед собой телефоны, как свечки.
Я затормозил так, что меня повело. Я подумал о часах один раз и запретил себе думать дальше.
— Скорую вызвали? — крикнул я, выскакивая под дождь.
— Да вызвали, вызвали, минут пять уже! — отозвались из-под зонта, и телефона никто не опустил. — Только где они по такой погоде, эти скорые…
Дверь машины в кювете была распахнута. Водитель, мужчина лет тридцати в сером пиджаке, сидел за вмятым рулём, держался обеими руками за горло и разевал рот, но вдохнуть не мог. Звука не было никакого, ни хрипа, ни кашля, только мокрый ботинок скрипел по резиновому коврику. Губы у него уже синели.
Я отвёл его руки. Гортань была смята о руль, как Глебов бумажный стаканчик, и воздух через неё не шёл и не пошёл бы. Скорая приедет нескоро, а у водителя оставались минуты.
Резать человеку горло на обочине, у всех на глазах, — за такое потом долго объясняются. Объясняться я умел. Нож лежал в кармане куртки — маленький, складной, я резал им яблоки на дежурствах. Из нагрудного кармана я вытащил прозрачную ручку с рекламой какого-то лекарства, выдернул зубами стержень и выплюнул его в траву.
— Мужчина, вы кто такой? — Женщина под ближним зонтом увидела нож и шагнула ко мне, не опуская телефона. — Вы что собираетесь делать, вы врач вообще? Если вы не врач, я всё сниму, у меня всё будет на видео, так и знайте!
— Хирург. Снимайте.
— Держите ему голову, — сказал я парню, который стоял ближе всех. — Вот так, назад, и руки освободите.
— Я не умею, — сказал парень, но телефон в карман сунул. — А если я что-нибудь не так сделаю, а? Я же не врач…
— Держите так, как держите, и не отпускайте.
Он взялся за голову водителя обеими руками, неловко, зато крепко.
Света не было, дождь заливал глаза, мокрая шея выскальзывала из-под пальцев, а водитель дёргался и не понимал, кто его держит и зачем. В больнице на это ушли бы трое и полминуты, здесь были я, нож и парень с белым лицом. Кровь пошла мне на манжету, тёплая. Корпус ручки встал на место, и водитель вдохнул — длинно, со свистом, через пластмассовую трубочку с рекламой лекарства.
— Он ему горло перерезал! — взвизгнули сзади.
— Да не перерезал он, дура, он ему дышать дал, ты посмотри! — ответил мужской голос.
Ручка посвистывала на каждом вдохе, и синева сходила с губ.
— Теперь держите вот это, — сказал я парню и положил его пальцы на ручку. — Двумя пальцами, легко. Не вынимайте, пока не приедут, что бы ни было и кто бы что ни говорил.
— А долго держать? — Лицо у него было белое, но пальцы держали. — Он же не задохнётся, если я… ну, если рука устанет? Я просто никогда, понимаете, я на курсах только куклу…
— Не задохнётся. Рука у вас не устанет, вы её не почувствуете до самой скорой.
Я поднялся, вытер нож о джинсы и достал телефон. По экрану бежали капли, палец оставлял на них красный след. Я набрал: «Еду, уже еду» — и нажал «отправить». Значок отправки закрутился: связь на трассе всегда была дрянная.
Тут я поднял голову и увидел фары. Фуру несло по мокрому асфальту боком, прицеп обгонял кабину, и вся эта махина ехала на нас — на кювет, на зонты, на меня.
Последняя мысль оказалась даже не страшной, а привычной.
«Опять опоздаю».
На экране так и крутился значок отправки.
* * *
Темнота, тошнота, холодный пот — и стук: кто-то колотил снизу по перилам и кричал чужое имя.
— Николай Петрович! Николай Петрович!
Я лежал щекой на мокрых досках. Пахло кислым и дымом, словно где-то рядом квасили капусту и тут же топили печь. Тошнота стояла у самого горла, и я дышал мелко, чтобы её не расплескать.
В кулаке было зажато что-то холодное и тонкое. Я разжал пальцы и увидел шприц: стеклянный цилиндр в металлической оправе, поршень на винте, тонкая игла. Такой я однажды видел в музее истории медицины, за стеклом, с табличкой «Шприц Праваца». У самой щели между досками стоял пузырёк тёмного стекла с бумажной этикеткой, на которой от руки было выведено: «Morphium».
Пальцы, которые я разжал, были не мои — длинные, с жёлтыми ногтями, и мизинец на левой руке торчал вбок: когда-то его сломали и срастили криво. На запястье не было часов. Рукав был суконный, тёмный, с пуговицей, обтянутой тем же сукном.
Снизу опять ударили по перилам.
— Николай Петрович! Опять тут уснули? Вставайте, Николай Петрович, я уж и в дверь стучал, и снизу кричал, а вы не отзываетесь!
Я повернул голову. Лестница была наружная, деревянная, а лежал я на площадке у закрытой двери. Внизу, во дворе, широкоплечий парень с короткой стрижкой задрал голову и колотил ладонью по перилам.
— Николай Петрович! Мартынкина привезли — помирает, а вас к себе не пускает!
Меня звали Андреем, но на «Николая Петровича» шея у меня дёрнулась сама, и я уже смотрел вниз, не успев ничего подумать.
Ладно, решил я, это мозг: гипоксия, последние секунды на трассе, и кора крутит кино из того, что подвернулось под руку. Говорят, перед концом видят тоннель и свет, а мне достались мокрые доски, морфий в пузырьке и парень, который зовёт меня чужим именем.
Во дворе заорал петух. Лучшего подтверждения я и не ждал.
— Николай Петрович, вы слышите али нет? Помрёт же человек!
Где-то лежал человек, которого я не знал, в месте, которого не было, и помирал. Бред или не бред, а я уже упирался ладонью в доски.
— Если бред — пусть хоть в бреду никто не умрёт, — сказал я вслух чужим сиплым голосом.
— Чего? — переспросил парень снизу. — Не умрёт, говорите? Так это вам видней, вы и идите, а то я Варваре Семёновне пообещал, что мигом.
Я встал на колени, потом на ноги, и площадка качнулась. Шприц и пузырёк я сунул в карман сюртука. Пуговицы на сюртуке были застёгнуты не на те петли, но перестёгивать я не стал: пальцы тряслись, пуговица выскакивала.
Ноги помнили ступени лучше меня: на третьей снизу шаг вышел шире, через просевшую доску, и я заметил её, только когда она осталась позади.
— Вы держитесь, Николай Петрович, — сказал парень и подставил локоть. — Тут лужа, а за воротами вторая, побольше, её с весны не засыпали. Мартынкина-то жена его, Варвара Семёновна, сама и привезла, на своей телеге, с ночи у нас сидят. Савелий Фомич смотрел, говорит — грыжа. А сам Фёдор Ильич как услыхал, что я за вами побёг, так и сказал: этого, говорит, ко мне не пускать.
Он вывел меня со двора.
— Почему не пускает? — спросил я.
Парень оглянулся на меня и замялся.
— Так это вы у него спросите, Николай Петрович. То есть я-то знаю, у нас весь город знает, а говорить не мне. Савелий Фомич велел привести — я и веду.
На ходу рука полезла в карман за телефоном — посмотреть, ушло ли «Еду, уже еду», — и нащупала стекло. Я вынул пузырёк и держал его двумя пальцами, подальше от себя, пока не догадался сунуть обратно.
Если это не бред, то Даша сейчас стоит у входа в зал и смотрит на дверь, а может, ей уже звонят. Про жену, Наталью, и про Дашу я запретил себе думать, пока не увижу этого Мартынкина. Я знал, что за такое «пока» платят дома, и всё равно запретил.
Двор, из которого мы вышли, принадлежал низкому каменному дому у развилки. На улицу дом смотрел витриной, за стеклом поблёскивали банки с латинскими надписями. Над витриной висела вывеска «Аптека», а под ней, помельче: «Продажа лѣкарствъ». Я видел ять только на старых открытках. Парень свернул направо, к окраине, а я свернул на шаг раньше него: ноги и тут знали дорогу.
Больница стояла за последними домами: двор, одноэтажный дом в двадцати шагах от ворот, слева сарай и серое бельё на верёвках, справа низкий флигель.
На крыльце стоял плотный человек лет пятидесяти с короткими седыми усами. Он оглядел мои мокрые колени, потом руки, и я спрятал руки в карманы, где лежал пузырёк.
— Привёл, Савелий Фомич, — сказал парень. — Насилу добудился, на лестнице лежали, на самой площадке. Я уж и дверь хотел ломать, да она ж не заперта, а они снаружи.
— Вижу.
Он не посторонился.
— Мартынкин Фёдор, столяр. Грыжа справа, с ночи, рвёт его. Вас к себе не пускает. — Он помолчал и добавил, глядя мимо меня: — Николай Петрович, вы бы умылись. Варвара Семёновна с вечера на ногах, а за вами Андрей Михайлович полчаса ходил, и я тут один с ними сижу, а мне ещё в палате мыть.
На «Андрея» я обернулся. Звали не меня, звали парня, который меня привёл, и обернулся он вместе со мной.
— Где он?
— В приёмной.
Где приёмная, я не знал. От крыльца шёл прямой проход; справа, за закрытой дверью, быстро и негромко говорила женщина и ей отвечал мужской стон. Я пошёл налево, в открытую дверь: сначала надо было понять, что у меня есть.
Комната оказалась тесной, с одним окном: высокий стол под клеёнкой, шкаф с деревянными дверцами, а на столике у окна — толстая книга в кожаном переплёте, чернильница и перо. Обрез у книги был в чернильных пятнах, как пальцы у первоклассника.
Если мозг всё это выдумал, он должен был выдумать и то, как меня тут зовут и кто эти люди. Я открыл книгу. На обороте обложки мелким почерком с длинными хвостами было выведено: «При больнице: фельдшеръ С. Ф. Носовъ, служитель А. М. Густовъ». Значит, усатый на крыльце — Носов, а парень, который меня будил, — Густов.
Дальше записи шли столбцом, выцветшие и свежие: кто поступил, что найдено, чем помогли. Под последними стояла одна и та же подпись — «Н. Веденеев».
Я обмакнул перо, вписал под последней строкой больного и грыжу и расписался не думая, как расписывался тысячу раз в историях болезни. На странице встало: «Мартынкинъ Фёдоръ, столяръ. Грыжа справа» — с твёрдыми знаками, которых я ставить не собирался, — а под этим «Н. Веденеев», с тем же наклоном и той же петлёй у «В», что строкой выше и на обороте обложки. Перо даже не брызнуло, хотя я в жизни не писал пером.
Носов подошёл и сощурился над записью, проверяя, не наврал ли я в слове «грыжа». Кисти у него были тёмные, обветренные, с белыми трещинами на костяшках.
— Хлороформ где? — спросил я.
Он поднял на меня глаза и долго не опускал, и за это время я успел понять, что спросил глупость: доктор, который здесь служит, знает, где у него хлороформ.
— Проверяю, помните ли вы, — сказал я.
Носов смотрел ещё секунду, потом молча открыл шкаф. Наверху лежал футляр с инструментами, и пила в нём была такая, что у меня свело скулы. Ниже стояли тёмные склянки, на одной было выведено «Chloroformium». Новую придирку Носов принял так же, как, наверно, принимал старые, — молча и не веря мне ни на грош.
Я взялся за край стола и назвал себе всё по порядку, без утешений. Я умер на трассе: фура, кювет, значок отправки. Бред не знает чужого почерка, а этот почерк был не мой. Это не больница моего времени: в моём времени не пишут перьями и не колют морфий из пузырька, подписанного от руки. Я — вот этот доктор, Н. Веденеев, которого здесь никто не ждал, и фельдшер — меньше всех.
Страшно стало только теперь, и сразу так, что край стола впился мне в ладони. Хорошая новость: я жив. Плохая: не я.
Я решил бояться потом, после операции. Откладывать на потом я умел хорошо.
Через проход, в приёмной, было светлее. Под окном на широкой лавке, подтянув колени к животу, лежал коренастый мужик с серым мокрым лицом; короткими пальцами он вцепился в штаны справа, в паху. Едва я вошёл, он отвернулся к стене, и я успел заметить только белый шрам над левой бровью.
Женщина у лавки обернулась ко мне. Волосы у неё были туго собраны, руки она вытирала о тёмный рабочий передник, хотя вытирать было нечего. У её ног стоял таз, и по запаху из таза я понял про рвоту всё, что мне было нужно; живот у мужика под рубахой был вздут.
Ущемлённая паховая справа, рвота, вздутие — кишку зажало в грыже, а жива ли она ещё, станет ясно только на столе.
— Ты к Нюрке не пришёл, — сказал Фёдор в стену. — Она до утра кричала. Не трожь.
Кто такая Нюрка, я не знал, но «до утра кричала» понял без объяснений. Густов в дверях за моей спиной перестал переминаться.
— С какого часа? — спросил я женщину.
— Вчера, как стемнело, — сразу ответила она, и дальше слова у неё посыпались, будто она держала их всю ночь. — Брусья он таскал, до самой темноты таскал, я ему говорю: Федя, позови Митьку, не таскай один, а он — сам, сам, кто ж за меня сделает. А потом сел на крыльце и встать не может. Я ему тряпку мокрую, грелку, молитву читала… Ночью вырвало, потом опять, и шишка эта, как кулак, не уходит, раньше-то уходила, он её рукой вправлял, а теперь не идёт.
Выходило часов восемь, и это я сказал уже не ей, а всем:
— Восемь часов. Грыжа у него давняя, верно? Шишка, которую он вправлял, — это кишка выходила наружу. А теперь её там зажало, как доску в тисках, и назад она не идёт. Вы же знаете, Варвара Семёновна, что станет с пальцем, если зажать его в тиски и не отпускать: сперва посинеет, а там и вовсе помертвеет. С кишкой то же самое, только она внутри, и снаружи не видно, жива она ещё или нет. Это я узнаю, только когда разрежу. Сколько она ещё выдержит, не скажет никто, ни я, ни другой, а если омертвеет — спасти его будет куда труднее, может, и вовсе нельзя. Резать надо сейчас.
Носов, который до этой минуты смотрел мне на руки, обошёл меня и встал так, чтобы видеть лицо.
— Я пальцы в тиски не сую, — сказал Фёдор, не поворачиваясь. — У меня тиски немецкие, губки медные, я в них резную доску зажимаю, и ни одна ещё не треснула. Это у кого руки не оттуда растут, тот в тиски пальцы суёт. Ты мне про тиски не рассказывай, доктор, ты мне про своё расскажи.
— Про своё я и рассказываю. Кишку зажало, как палец, и держит.
— Николай Петрович, — женщина шагнула ко мне, — а если резать, он когда встанет? Завтра встанет? У нас заказ к четвергу, рамы для купца, половина уже сделана, а половина — нет, и шкаф начатый стоит, и за брусья эти ещё не плачено, а без Феди кто ж…
— Завтра не встанет. Встанет потом, если сейчас резать. А если не резать, то и к четвергу не встанет, и вообще.
— Варвара, — сказал Фёдор, не оборачиваясь, — не слушай его. Домой вези. Помру — так дома, под своими образами, а не здесь, у этого.
— Федя, да что ж ты…
— Вези, сказал.
Потом он всё-таки повернул голову. Глаза у него были красные, мутные от боли, и смотрел он мне прямо в лицо, не отводя взгляда.
— Чего пришёл? Нюрку проведать? Нету её.
Я мог сказать ему что угодно: что был болен, что не знал, что прежний доктор — не я. Последнее было даже правдой, только звучала эта правда хуже любого вранья.
— Тот, кто к ней не пришёл, сегодня ночью умер, — сказал я. — Остался я.
В приёмной стало так тихо, что слышно было, как в тазу оседает пена. Варвара не шевелилась.
— Рожа у тебя та же.
— Та же.
Он хотел сказать ещё что-то и не успел. Боль ударила его снизу, он выгнулся на лавке и захрипел; серое лицо побелело, а губы посинели, как у водителя на трассе.
— Не трожь, — сказал он шёпотом. — Не трожь… не…
Глаза у него закатились, и пальцы на штанах разжались.
Варвара закричала коротко и грубо — так не зовут на помощь, так велят:
— Режьте! Слышите? Режьте, Николай Петрович, чего ж вы стоите!
— Андрей Михайлович, носилки, — сказал Носов.
— Да проход-то свободный, Савелий Фомич, я лавку ещё давеча убрал, как их привезли, и дверь подпёр, чтоб не хлопала, — ответил Густов уже из прохода.
Носилки оказались двумя жердями с мешковиной. Носов с Густовым переложили на них Фёдора, я взялся за ноги и понял, что не удержу: руки отказали на полпути, и Густов молча перехватил мой конец. Варвара пошла за нами и остановилась у порога комнаты со столом, а Носов закрыл дверь у неё перед лицом — не грубо, но плотно.
Фёдора положили на стол. Носов открыл шкаф и снял склянку с хлороформом.
— Лампу, — сказал я.
— Лампу, Николай Петрович? — переспросил Густов. — Это которую, большую, что в кладовой висит? Её заправить надо, я ещё в субботу Савелию Фомичу говорил, что на донышке. Сейчас принесу, заправлю и буду держать, сколько скажете, хоть до вечера.
— Неси.
Он вышел. Носов поставил склянку на подоконник и остался стоять у шкафа.
— Николай Петрович, — сказал он, — резать вы сами будете?
— Сам.
Я достал из футляра нож и хотел положить его на жестяной лоток у изголовья, пока буду мыть руки. Лезвие застучало о жесть — мелко, часто, на всю тихую комнату. Я прижал его сильнее, но стук не прекратился: руки тряслись.
— Я спрашиваю, доктор, — сказал Носов, глядя не на меня, а на нож. — Этими вот руками — сами?
Нож всё стучал о жесть, а левая рука, пока Носов спрашивал, сама ушла в карман и сквозь сукно нашла твёрдый бок пузырька.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Доктору виднее. Чёрная мука.» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.