Дом между мирами
- Автор
- Светлана Шумовская
- Серия
- «Двери между мирами»книга 2 из 2
О книге
Ладалия Грей намеревалась просто-напросто улизнуть от женитьбы, которую ей навязывали. Однако родовой амулет предпочел распахнуть проход в мир по ту сторону.
Новое место знакомит Ладу с парой лун, драконами, кружащими под ними, ожившим Домом Между Мирами и регалией смещённой первой степени. Безделушка, которую её род числил ветхим наследством, внезапно оборачивается Сердцем Порога — мощью, о которой все уже забыли.
Дом смотрит на неё, будто ждал эту гостью целую вечность. Златоглазый дракон-хранитель хранит молчание о Сердце, хотя знает наверняка больше. А по пятам уже наступают те, кто верит: её возможно выручить, удержать, вернуть — и употребить в роли ключа.
Ради выживания Ладе предстоит узнать правду о собственной крови, о чужой памяти и о вратах, которых лучше было не касаться.
Но сперва ей надо доказать всем — и в первую очередь себе: она не ключ в чужих ладонях.
Начало книги
Глава 1. Чайник, чемодан и дверь, которой не было
Глава 1. Чайник, чемодан и дверь, которой не было
Я начала исчезать в семнадцать — не красиво, не трагично, не под музыку и дождь, а в обычное утро, когда зеркало в ванной на секунду не показало меня.
Я стояла перед ним с зубной щёткой во рту, сонная, растрёпанная и совершенно не готовая к философским кризисам в шесть утра, а в отражении была только пустая ванная: полотенце на крючке, трещина на плитке и лампочка, которая мигала последние три месяца. Меня не было.
Я застыла, медленно вынула щётку изо рта, посмотрела налево, направо, снова в зеркало — и только тогда отражение появилось: бледное, всклокоченное, с таким выражением лица, словно это я виновата в происходящем.
— Доброе утро, — сказала я отражению.
Отражение не согласилось, и я решила, что переутомилась. Потом люди начали забывать разговоры со мной: сначала редко, потом всё чаще.
Сначала это выглядело почти безобидно. В булочной на углу, где я покупала маковые рогалики с двенадцати лет, хозяйка однажды вежливо спросила, буду ли я брать что-нибудь ещё, и назвала меня “девочкой”. Не Ладой, не “опять нужна сдача?”, не “твоя мама вчера брала пирожки с капустой”. Просто девочкой — с тем осторожным доброжелательством, с каким разговаривают с чужими детьми.
Я тогда даже растерялась. Постояла у прилавка, глядя на знакомые полки, на ценник, который всё время съезжал набок, и зачем-то сказала, что обычно беру два рогалика. Хозяйка улыбнулась, положила третий “в подарок к первой покупке” и пожелала заходить ещё.
На улице я съела этот лишний рогалик из чистого упрямства и решила, что у женщины просто плохая память. Очень удобное объяснение. Им можно было прикрыть почти всё, пока люди не начали забывать уже не покупки, а разговоры, лица и сам факт моего существования.
Соседка однажды десять минут жаловалась мне на мужа, кошку и давление, а вечером встретила у магазина и спросила:
— Девушка, а вы к кому тут приехали?
Я жила напротив неё восемнадцать лет.
Иногда часы рядом со мной останавливались, радио начинало шипеть голосами, а двери открывались не туда. Последнее было особенно неудобно.
Однажды я пошла в кладовую за банкой варенья, а вышла в подъезд дома через две улицы от нашего. Пожилой мужчина с мусорным пакетом посмотрел на меня с усталостью человека, который уже ничему не удивляется.
— Опять, — только и сказал он.
Я тогда даже обиделась: у человека пространственная аномалия, экзистенциальный кризис и вишнёвое варенье в руках, а ему — «опять». Домой я вернулась через сорок минут через окно в чужом дворе. Родителям не сказала. Они и так в последнее время смотрели на меня настороженно — как на вещь, которая может треснуть, если говорить громко.
Мама называла это «не нагнетать». Папа — «переждать сложный период». Я — коллективно игнорировать надвигающийся конец света.
Последние месяцы стало хуже. Зеркала запотевали, когда я проходила мимо, лампочки лопались чаще, амулеты рядом со мной сходили с ума, а неделю назад телевизор вместо вечерних новостей показал длинный тёмный коридор. Это были не помехи и не фрагмент фильма: настоящий коридор, мокрые стены, тусклый свет и чья-то фигура далеко в конце. Папа тогда молча выдернул проврд из розетки, а потом три дня ходил по квартире с лицом человека, которому жизнь лично сообщила плохие новости.
Но хуже были не странности. Хуже были родители. Они начали меня бояться — не открыто, не грубо, но я замечала, как мама вздрагивает, если я неожиданно появляюсь рядом, как папа замолкает, когда я захожу на кухню, как разговоры обрываются на полуслове. Особенно ночью, когда они думали, что я сплю.
— Она становится нестабильной, — тихо сказала мама пару дней назад.
Я стояла в коридоре босиком и смотрела в темноту кухни через приоткрытую дверь. Пахло мятным чаем и дождём из открытого окна.
— Мы справимся, — ответил отец.
— А если нет?
После этого разговора они впервые всерьёз заговорили о свадьбе. Уже не как раньше — «вот был бы у тебя нормальный парень», — а срочно, осторожно, с тем выражением лиц, с каким люди обсуждают не праздник, а способ удержать крышу перед бурей. Слово «закрепить» всплывало всё чаще: мама произносила его шёпотом, когда думала, что я не слышу, а папа однажды сказал, что род Соль умеет держать контуры лучше нас. Тогда я решила, что взрослые снова прячут страх за приличными формулировками, теперь это звучало не как утешение, а как инструкция.
Меня собирались выдать за Вирена. Он был красивым, спокойным и идеально подходящим человеком для кого-то другого. Вирен всегда выглядел так, словно родился сразу взрослым: в дорогом пальто, с хорошими манерами и одобрением собственной матери.
За неделю до дня моего бенства, он приходил к нам на ужин. Мама тогда достала лучший сервиз, папа слишком долго возился с вином, а я сидела за столом и думала, что если ещё один взрослый человек скажет слово “спокойно”, я воткну вилку в скатерть. Вирен принёс цветы не мне, а маме, и это почему-то сразу выглядело правильно: он вообще умел делать жесты так, чтобы благодарить за них должны были все, кроме того человека, ради которого они вроде бы и были сделаны.
После ужина мы на несколько минут остались одни у окна. Вирен смотрел не на меня, а на моё отражение в тёмном стекле, где лицо то появлялось, то становилось прозрачнее от света лампы. Он заметил, но не испугался и не удивился, а сказал тихо, почти бережно, что “такие вещи нельзя оставлять без присмотра”. Не “тебя”. Не “тебе страшно”. Именно “такие вещи”.
Я тогда спросила, он сейчас говорит обо мне или о перегоревшей лампочке в коридоре. Вирен улыбнулся так мягко, что я даже почувствовала себя невоспитанной, и ответил: “О том, что тебя нужно удержать там, где тебе не будет больно”. Фраза была красивая, заботливая и такая аккуратная, что возразить на неё оказалось трудно. Наверное, именно поэтому мне сразу захотелось открыть окно и вылезти наружу, и не важно на каком этаже мы были. Рядом с ним я чувствовала себя пятном чернил на официальном документе — случайным, неправильным, временным.
Он смотрел на меня вежливо, с мягким запасом терпения. Так смотрят на людей, которых можно исправить. Меня не нужно было исправлять. Меня нужно было либо спасать, либо отпускать.
Побег я готовила три с лишним недели. Не героически, конечно. Героини в книгах обычно добывают карты, подкупают стражу и договариваются с контрабандистами, а я последние две недели делала вид, что мне нужны прогулки в одиночестве, и один раз едва не упала в фонтан, потому что пыталась незаметно проверить адрес нелегального портального мастера.
Мастера звали господин Рахм. Он жил в подвальном помещении под лавкой старых часов и уверял, что может отправить человека «куда угодно, лишь бы не обратно». Формулировка настораживала, но на тот момент меня устраивало любое «куда угодно».
План был простой: утром, пока родители заняты подготовкой к визиту Вирена, я беру чемодан, фамильный амулет, деньги из шкатулки, булочки с кухни и ухожу через чёрный ход. До лавки Рахма — двадцать минут пешком. Через час меня уже не будет в городе, а через два я окажусь в стране, где никто не знает фамилию Грей и не пытается решить, как удобнее удержать меня в реальности. На бумаге всё выглядело прекрасно в жизни, как обычно бывают сбои.
Но этим утром я собиралась сбежать тихо, без драм, насколько это возможно в доме, где фамильный амулет умеет устраивать истерики, а чайник обладает эмоциональной нестабильностью.
Чайник взорвался в семь утра — не буквально, хотя близко. Я стояла посреди кухни в одной тапочке, со спутанными мокрыми волосами и чашкой в руках, когда он начал подозрительно дрожать. Из носика пошёл синий дым, крышка подпрыгнула, сам чайник обиженно засвистел, а потом внутри чашки вместо чая оказалось что-то густое, синее и явно шевелящееся. Жижа задумчиво булькнула, подняла пузырь, лопнула и сказала:
— Поздно.
Я закрыла глаза и заставила себя досчитать до трёх.
— Нет, — попросила я. — Только не с утра.
— Уже с утра, — возразила жижа.
— Я тебя вылью.
— Это не решит экзистенциальный кризис.
— Зато улучшит мне утро.
Синяя масса оскорблённо забулькала. За моей спиной тревожно зазвенел фамильный амулет. Я обернулась: амулет лежал рядом с раскрытым чемоданом и мигал фиолетовым светом. Плохо.
Я не знала точного значения фиолетового. В нашей семье редко объясняли важные вещи прямо: их называли «родовыми особенностями», «старой защитой» или «не трогай, Лада, положи обратно». Но по личным наблюдениям фиолетовый появлялся перед неприятностями.
Однажды — когда зеркало в гостиной показало не нашу комнату, а чужой заснеженный сад. В другой раз когда дверь в ванную упорно возвращала меня в кухню. Тётя Аглая, тогда ещё живая, уронила чашку, побледнела и велела всем срочно посыпать порог солью. И вчера — когда мама сказала, что Вирен приедет утром. Так что точного значения я не знала, но уже успела понять: ничего хорошего.
Чемодан стоял посреди кухни раскрытый настежь. Из него торчали два платья, свитер, потрёпанный фотоаппарат, книга о межпространственных карманах, украденные с кухни булочки и один чулок, который, судя по всему, пытался сбежать отдельно.
Я смотрела на этот чемодан и впервые за утро почувствовала не нервозность и не раздражение, а настоящий страх. До этого момента побег казался игрой, временной истерикой, красивой драмой, а теперь стало ясно: я действительно ухожу. Не на день, не назло родителям и не чтобы «подумать». Я ухожу, потому что что-то в этом мире перестаёт меня удерживать.
Сверху донёсся голос мамы:
— Лада? Ты уже проснулась?
Я быстро захлопнула чемодан ногой. Чемодан трагически пискнул.
— Нет! — крикнула я. — Это галлюцинация!
На лестнице что-то грохнуло.
— Не кричи с утра! — возмутилась мама.
— Тогда реальности стоит вести себя спокойнее!
Я потёрла лицо руками. Кухня стала тесной, воздух тяжёлым, а дом — странно тихим. Даже часы перестали тикать. Я подняла голову. Амулет мигал уже белым, а синяя жижа в чашке тихо сказала:
— Ой.
По окну побежали длинные серебристые трещины света — не по самому стеклу, а прямо в воздухе, будто реальность начала расходиться по швам. У меня похолодели руки: я уже видела такое во сне. Тёмный коридор, дверь, свет и чувство, что за этой дверью кто-то ждёт.
Дверь кладовой открылась сама, без скрипа и стука, словно кто-то вспомнил, что она должна была быть открыта. На пороге стоял мужчина в тёмном плаще: высокий, спокойный, неестественно собранный для человека, который появляется в чужом доме через дверь, минуту назад ведущую в кладовку.
Дождевые капли на его плечах испарялись серебристым дымом, а воздух вокруг него стал тяжёлым и тихим. Кухня замерла. Чайник перестал шипеть. Часы остановились окончательно. Амулет вцепился светом мне в ладонь. Только тогда я посмотрела ему в лицо. Глаза у него были золотыми — не янтарными, не карими, именно золотыми, словно внутри горел старый свет: усталый, опасный и почему-то бесконечно знакомый. Мужчина смотрел на меня с вниманием человека, который долго искал и наконец нашёл.
— Ладалия Грей? — спросил он.
— Нет, — автоматически ответила я.
Он перевёл взгляд на чемодан, потом на мигающий амулет и снова на меня.
— Нет? — уточнил он.
— Категорически. Ладалия Грей выше, психически стабильнее и уже уехала в другую страну.
— У вас за спиной открывается разлом. — буднично заметил он.
Я обернулась. В воздухе над плитой действительно расползалась серебряная трещина. Из неё тянуло холодом и запахом дождя — не нашего, чужого. У меня по спине пробежали мурашки.
— Это декоративное, — нервно сказала я.
Мужчина прикрыл глаза с такой усталостью, будто этот разговор уже однажды пережил и дался он ему не легко.
— Конечно.
Он снова посмотрел на меня.
— Меня зовут Эйдан Эверет.
— Поздравляю, — сказала я. — А теперь главный вопрос: почему мужчина с красивым именем и плохим чувством момента стоит на моей кухне через дверь, которая минуту назад вела в кладовку?
Эйдан перевёл взгляд на амулет в моей ладони.
— Потому что ваш амулет подал внешний отклик.
— Он что сделал? — переспросила я.
— Позвал.
Я посмотрела на фамильную реликвию, которая светилась так самодовольно, словно всю жизнь мечтала донести на меня в неизвестные инстанции.
— То есть вы пришли по жалобе ювелирного изделия?
— Не по жалобе, — сухо ответил Эйдан. — По следу. Амулет открыл след между закрытым миром и внешним контуром.
— Закрытым миром?
Он посмотрел внимательнее.
— Ваш мир не должен открываться наружу. — раздраженно ответил он, — Закрытый не значит пустой или без магии, — добавил Эйдан, будто заранее услышал мой следующий вопрос. — Магия внутри может жить веками. Но внешние дороги должны быть запечатаны.
— То есть у нас не запрет на чудеса, а карантин для дверей?
— Грубо, но да.
— У нас очень много дверей. Некоторые даже в кладовку. Иногда.
— Не таких дверей.
Серебряная трещина над плитой стала ещё шире. Из неё снова потянуло чужим дождём, мокрым камнем и тем холодом, от которого кожа на руках покрывается мурашками.
— И вы, конечно, случайно оказались рядом? — спросила я.
— Нет. Я хранитель границы. Когда закрытый мир даёт внешний отклик, я обязан проверить след до того, как он станет проходом.
— Обязан, — повторила я. — Уютное слово. Сразу понятно: сейчас никто никого спрашивать не будет.
Эйдан чуть сузил глаза.
— Если бы я хотел забрать вас силой, этот разговор был бы короче.
— Если бы вы хотели произвести хорошее впечатление, вы бы начали не с разлома на моей кухне.
— Разлом начал не я.
Я посмотрела на амулет.
— Предатель.
От его света по кухне прошла рябыь.
— И что вам нужно? — спросила я.
— Забрать вас.
— Куда?
Он не успел ответить: наверху скрипнула лестница. Мама. Я резко выпрямилась.
— Послушайте, кем бы вы ни были, сейчас очень плохой момент для загадочных визитов. У меня семейная катастрофа, пространственная трещина и нервный срыв по расписанию.
— Ладалия…
— Нет, правда. Вы пришли в худший день моей жизни.
Эйдан посмотрел на разлом за моей спиной и тихо сказал:
— Нет.
И в этот момент амулет вспыхнул ослепительно белым. Мир качнулся. Пол исчез из-под ног. Наверху закричала мама. Разлом раскрылся шире, воздух разорвался серебряным светом, и меня дёрнуло вперёд. Я успела только вцепиться в край стола и увидеть, как Эйдан шагнул ко мне.
— Не сейчас, — сказал он уже не мне.
Амулету? Разлому? Или тому, что вдруг проснулось внутри белого света?
Сияние ударило по его лицу, и я увидела, как он побледнел. Не испугался — именно побледнел, как человек, который узнал не опасность, а старую ошибку, вернувшуюся слишком рано.
— Сердце не должно было откликнуться, — выдохнул Эйдан.
— Какое ещё сердце? — успела закричать я.
Ответа не было. Пространство сложилось пополам. Последним, что я услышала перед падением, был голос Эйдана Эверета — тихий, злой и почему-то испуганный.
— Слишком рано.
Серия «Двери между мирами»
- 1
-
2
Дом между мирамивы здесь
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Дом между мирами» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

