Бабник Назад в СССР 4
- Автор
- Роман Фабров
- Серия
- «Бабник»книга 4 из 4
О книге
Лёха выжил, хотя пуля могла поставить точку. Сначала ему надо было просто отлежаться, прийти в себя и не совершить сгоряча непоправимых ошибок. А после — снова влиться в обычную школьную рутину.
Но ещё на больничной койке до него дошло: всё теперь иначе, и по-старому не сложится. Толкать барахло и заниматься прочими тёмными делами — себе дороже. Прикроют эту лавочку в два счёта!
Значит, настал черёд применить то, что он знает о грядущем. И начать он планирует с того, в чём по-настоящему силён.
И почему бы школьной постановке не стать однажды чем-то большим?
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Сознание возвращалось медленно, словно тяжёлый маховик, который кто-то пытался провернуть в густом и липком сиропе. Сначала в ушах провалился монотонный, раздражающий звук — словно мерное бульканье где-то совсем рядом. Следом пришла боль.
Она не навалилась сразу, а выползала постепенно, свиваясь в тугой, раскалённый узел где-то в районе живота. Каждый вдох отзывался в брюхе так, словно туда загнали длинный штырь и теперь медленно проворачивали его по часовой стрелке. В горле было сухо, как в пустыне Сахара, а язык казался куском чёрствого, заветренного хлеба. Во рту нещадно саднило — похоже, туда вставляли какую-то трубку. Я с трудом разлепил тяжёлые, словно налитые свинцом веки. В глаза ударил ровный, стерильный свет.
Потолок. Белый, выбеленный известью потолок с ровными рядами трещинок и стыков. Чуть повернув голову — что отозвалось новой вспышкой боли в животе — я наткнулся взглядом на холодную кафельную стену.
Мимо проплыло белое пятно. Только через пару минут пятно обрело чёткие контуры и превратилось в полную, строгую женщину в накрахмаленном халате и марлевой повязке. Медсестра. Она держала в руках тяжёлый металлический тонометр, от которого тянулась резиновая трубка к моей руке. Из манжеты с характерным шипением начал стравливаться воздух.
— Очнулся? — глухо, из-под маски, спросила она, и в её голосе абсолютно не было сострадания — только привычная усталость человека, который видит такое каждый день.
— Ну, вот и отлично. Хоть на четвёртые сутки соизволил. А ну-ка, не дёргайся, давление меряем.
«На четвертые сутки…» — эхом пронеслось в моей многострадальной голове. Значит, сейчас уже какое? Четвёртое января тысяча девятьсот семьдесят первого года? Праздник, блин, удался.
Я попытался спросить про Таньку, про родителей, но из пересохшего горла выдавился только жалкий, сиплый хрип. В уголках губ запеклась сухая корка.
— Пить… — прохрипел я, едва ворочая языком.
— Нельзя тебе пить, швы на животе разойдутся, — отрезала медсестра, убирая тонометр. — Терпи, казак, атаманом будешь. Дырку в тебе этот урка знатную проделал, еле успели зашить. Печень чудом не задел, а вот желудок и сосуды собирали как мозаику.
Хирург наш, Арсений Палыч, над тобой три часа корпел, всю душу вложил.
Она потянулась к тумбочке, взяла небольшой эмалированный лоток, в котором лежал кусок скрученной марли, смочила его из графина и аккуратно приложила к моим потрескавшимся губам. Влажная прохлада показалась мне в этот момент чистым блаженством. Я жадно всосал несколько капель, чувствуя, как они мгновенно испаряются на языке. Я огляделся, насколько позволяло нынешнее положение на кровати.
Реанимация. Настоящая, суровая советская реанимация образца семидесятых годов. Никаких тебе пикающих электронных мониторов из двадцать первого века, никаких цветных экранов с графиками пульса и давления.
Над головой высился массивный штатив, на котором висела стеклянная пол-литровая бутыль с прозрачной жидкостью. На этикетке было отчётливо разглядел надпись синими чернилами: «Реополиглюкин».
По тонкой резиновой трубке эта система мерно гнала этот раствор мне прямо в вену.
— Сейчас я тебе «кубики» поставлю, — буднично объявила медсестра, доставая из эмалированного лотка массивный стеклянный шприц многоразового использования с толстой иглой.
— Пенициллин со стрептомицином. Потерпи, укольчик больной, но надо Алексей, чтобы заражения не было. Я мысленно зажмурился. Моя задница к этому моменту, судя по ощущениям, уже и так представляла собой один сплошной, задеревеневший синяк.
Игла с тупым хрустом вошла в мышцу, и по ноге разлилась жгучая, тягучая боль. Да уж, советские антибиотики — это вам не импортные витаминки, тут лечат всерьёз и сурово.
Едва медсестра закончила и отошла к соседней койке, где под простынёй тяжело дышал какой-то старик, тяжёлая деревянная дверь реанимационной палаты тихонько приоткрылась. В образовавшуюся щель осторожно просунулась голова. Я присмотрелся сквозь пелену в глазах и почувствовал, как сердце стукнуло быстрее.
Дверь приоткрылась ещё шире, и в палату на цыпочках проскользнула мама. Перед этим она, видимо, оставила пальто у поста дежурной медсестры и надела выданный ей белый больничный халат. Из-под наспех повязанной косынки выбивались растрёпанные пряди. Лицо её было бледным и осунувшимся, под зарёванными глазами залегли тёмные круги. Похоже, все эти четыре дня она почти не спала.
Заметив, что я лежу с открытыми глазами и смотрю на неё, она прижала ладонь к губам, сдерживая готовый вырваться плач, и быстро подошла к моей койке. Видимо ей, дежурного врача пришлось умолять на коленях, чтобы пустил в реанимацию — хоть на минуту, хотя бы одним глазком взглянуть на меня.
— Лёшенька… Сынок… — прошептала мама, осторожно перехватывая мою свободную от капельницы руку. — Живой… Мой мальчик, живой.
Я попытался улыбнуться одними губами, давая понять, что Гаранины так просто не сдаются.
В этот самый момент в реанимационную палату вошла дежурная медсестра в накрахмаленном колпаке.
— Это что ещё такое⁈ — прямо с порога, не особо выбирая выражения, грозно зашептала она. — Кто вас сюда вообще пустил? Человек в реанимации, еле дышит, ему покой нужен! Ну-ка, давайте отсюда. Не положено!
Мама от такой атаки опешила и испуганно захлопала глазами, растерянно переводя взгляд с неё на меня.
Ситуацию тут же разрулил лечащий врач. Вслед за дежурной медсестрой он появился в проёме дверей, спокойно прошёл внутрь и первым делом проверил мою капельницу.
— Ну всё, Галина Васильевна, хватит ругаться, — негромко сказал врач.
Медсестра уже открыла рот, чтобы возразить, но доктор поднял ладонь, останавливая её.
— Это я разрешил войти. Буквально на минуту.
Он посмотрел на маму, и выражение его лица немного смягчилось.
— Она у нас под дверью уже который день сидит. На стуле ночует. Вы только посмотрите на неё — одни глаза остались.
Мама виновато улыбнулась и тут же опустила взор.
— Ну что, увидели своего сыночку, — продолжил доктор. — А теперь ступайте домой. Организм у него молодой, швы заживают как надо. И вам самой требуется отдых.
Мама хотела что-то сказать, но врач не дал ей вставить и слова:
— И не спорьте. Мне тут, кроме вашего раненого комсомольца, ещё голодных обмороков не хватало.
— Я поняла, — тихо ответила мама.
Она кивнула, вытерла набежавшую слезу и ещё раз посмотрела на меня.
— До завтра, Лёшенька, — произнесла она одними губами.
— Пока, мам, — едва слышно прошептал я.
Она осторожно сжала мою руку и вышла. Дверь закрылась, в палате снова стало тихо.
Я прикрыл глаза. Живот после недавнего укола всё ещё саднил и тянул, но раскалённая боль постепенно отпускала. Веки наливались тяжестью, мысли начинали путаться, и уже через несколько секунд я снова провалился в глубокий сон.
Молодой и крепкий организм вкупе с профессионализмом советских медиков делал своё дело. Спустя ещё несколько дней меня перевели из стерильной реанимации в обычную палату хирургического отделения, и жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.
Я уже мог сам садиться на кровати, подтягиваясь на металлической дуге, и даже начал самостоятельно есть.
Ну, как есть — через силу пил тёпленький, прозрачный куриный бульон, который мама ежедневно приносила в баночке, бережно укутанной в полотенце, чтобы не остыл.
Мой лечащий врач, Арсений Палыч, оказался мужиком что надо. Как опытный хирург, он прекрасно понимал: молодому парню для выздоровления нужны не только лекарства, но ещё и положительные эмоции. Поэтому совсем не препятствовал визитам моих друзей и родственников.
Ко мне регулярно прибегал Мишка Смирнов, у которого сотрясение окончательно прошло, и, конечно, часами сидела притихшая, какая-то непривычно серьёзная Танька.
Правда, без ложки дёгтя в этой больничной жизни всё равно не обошлось. Проведать меня приходили не только близкие и комсомольский актив, но и следователь из милиции, чьё появление сразу вернуло меня на землю.
Забегая вперёд, Светлана Андреевна тоже пару раз забегала. В первый свой визит она очень долго и обстоятельно разговаривала с Арсением Палычем, после чего отношение санитарок и медсестёр ко мне волшебным образом сменилось с казённого безразличия на глубокое уважение. Или мне так показалось? Впрочем, не суть.
Так вот, следователь пришёл и сразу с наскока принялся забрасывать меня наводящими вопросами: где именно я стоял в момент нападения, кто видел, как преступник достал холодное оружие, и прочими деталями, от которых у меня моментально разболелась голова.
Ну не готов я был пока к подобным допросам, да и желание общаться с представителем власти как-то само собой улетучилось. После очередного нудного уточнения я просто молча повернулся на бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Всем привет, я в домике.
Следователь от такой наглости на секунду потерял дар речи. Я услышал, как он шумно втянул воздух носом и с трудом сдержал закипающее раздражение.
— Алексей, ты мне тут свой характер не показывай! — злобно прошипел лейтенант прямо у меня над ухом. Судя по резкому хлопку, папку с протоколом он всё же с треском захлопнул. — Думаешь, ты самый умный? Нападение на тебя в новогоднюю ночь — это тебе не шуточки. Дело на контроле в самом Горкоме, а ты со мной в молчанку играть вздумал? Содействие следствию — обязанность каждого советского гражданина, и если ты…
— Голова уже от ваших вопросов гудит, — не выдержал я и развернулся к лейтенанту.
Ответить лейтенанту не дали распахнувшиеся двери. На пороге палаты вырос Арсений Палыч. Халат расстёгнут, на лбу залегли глубокие морщины, а взгляд был такой, будто он прямо сейчас готов провести экстренную операцию без наркоза — и, судя по всему, пациентом должен был стать вовсе не я.
— Это что ещё за допрос в хирургическом отделении⁈ — его зычный голос моментально заполнил всю палату. — Товарищ следователь, вы устав больницы читали? Я вам сколько времени выделил? Пять минут! А вы тут уже четверть часа моего больного мучаете!
— Товарищ доктор, это свидетель, и он отказывается отвечать на мои вопросы… — попытался возразить лейтенант, разворачиваясь к врачу.
— Да мне плевать, кем он там числится в вашей канцелярии! — отрезал Арсений Палыч и шагнул вперёд, заставив милиционера невольно отступить. — Для меня он пациент после тяжелейшего проникающего ранения брюшной полости. Швы ещё толком не схватились, пульс скачет, а вы ему тут допросы устраиваете! Всё, заканчивайте свои экзекуции и шагом марш отсюда. С Гараниным будете общаться, когда я разрешу. И точка!
Лейтенант ещё пару секунд постоял, явно подбирая ответ, но под тяжёлым взглядом хирурга быстро сдался. Видимо, спорить с Арсением Палычем в больнице было занятием неблагодарным.
Он нервно сунул ручку в карман кителя, подхватил папку и, бросив на меня последний недовольный взгляд, направился к выходу.
— Извините, Арсений Палыч, — буркнул он уже из коридора.
— До свидания, товарищ лейтенант. И берегите себя, — сухо ответил доктор и плотно прикрыл дверь. — Нервишки, они не восстанавливаются.
В палате снова воцарилась тишина. Я перевёл дыхание и отвернулся к стене. Через пару секунд Арсений Палыч подошёл к кровати, пощупал мой пульс, прислушался к дыханию и только после этого удовлетворённо хмыкнул.
— Ну что, достал тебя этот блюститель закона? — усмехнулся он. — Ты, Алексей, лежи, отдыхай и пока даже не думай вставать. Рано тебе ещё.
Он поправил на мне одеяло, ещё раз проворчал что-то себе под нос и вышел из палаты.
На следующий день в палату наконец пришла Танька. Причём не одна, а вместе с Мишкой, который умудрился притащить с собой ещё и Светку.
Татьяна аккуратно вытащила из сумки банку с бульоном, заботливо укутанную в махровое полотенце. Бульон ещё оставался горячим и аппетитно пах укропом.
— Это твоя мама передала, — тихо сказала Таня, устраивая баночку на тумбочке. — Она сегодня наконец-то вышла на работу, а вечером они обещали вдвоём с дядей Олегом тебя навестить.
Я улыбался и был искренне рад, что друзья навещают меня каждый день, а уж Таньке — и вовсе вдвойне.
Глядя на неё, я поймал себя на одной довольно циничной мысли. Живи такая девушка с её внешностью и характером там, в моём родном будущем, вряд ли она стала бы каждый день таскаться в больницу и сидеть у постели какого-то раненого парня.
Скорее всего, давно нашла бы себе хахаля с приличным кошельком и укатила с ним куда-нибудь на моря. Ну а что? Мне тогда казалось, что в двадцать первом веке отношения вообще стали какой-то расходной вещью: сегодня любовь, завтра разбежались, послезавтра нашли кого-нибудь другого. Сам я, если уж совсем честно, раньше смотрел на всё это примерно так же.
А здесь всё было иначе. Умница, красавица — и при этом сидит рядом со мной, переживает, таскает из дома еду и смотрит на меня своими зелёными заплаканными глазами.
То ли я действительно казался ей перспективным кавалером, то ли она просто меня любила. Хотя, если честно, второе было куда приятнее.
Девушки в этом времени к браку относились гораздо серьёзнее. Для многих из них это было не просто красивое словцо, а решение, к которому они подходили вполне осознанно. И, похоже, Танька тоже смотрела на наши отношения совсем не так, как смотрел бы на них я в своей прежней жизни.
Вот только жениться я пока точно не собирался. Во-первых, мне по паспорту всего пятнадцать лет, а во-вторых… Впрочем, чего загадывать дальше собственного носа? Разберёмся как-нибудь.
— Спасибо, друзья, — тихонько сказал я, стараясь лишний раз не напрягать мышцы живота. — Спасибо, что пришли. А то тут такая скукота, честное слово, уже не знаю, куда себя деть. И ведь ещё Арсений Палыч строго-настрого запрещает даже вставать. Мол, лежи, комсомолец, и не дёргайся.
Мишка осторожно оглянулся на остальных пациентов, лежавших на своих койках в палате. Благо большинство из них либо дремали, либо были заняты собственными делами. Убедившись, что никто особенно не прислушивается, он придвинул табуретку поближе к моей кровати и заговорщически понизил голос:
— Слышь, Лёх… Тут такие новости с района. В общем, Седого в КПЗ прессуют так, что у него уже шуба заворачивается наизнанку. Менты за него взялись всерьёз, дело-то сам понимаешь на контроле. Банда его, как про поножовщину узнала, сразу врассыпную кинулась, попрятались все. Да только хрен там — переловили гадов одного за другим. Так что закроют их теперь прочно и надолго.
— Ну и поделом уродам, — так же тихо отозвалась Светка, сердито сжав кулачки.
С районными новостями было покончено, и ребята плавно переключились на школьные. Каникулы неумолимо приближались к концу, и вот этот факт уже заметно всех тревожил. Комсомольский актив фактически остался без своего лидера.
Мишка со Светкой в один голос начали сокрушаться, что без меня прежней жизни в школе уже точно не будет. По их мнению, Зойка в одиночку со всей этой нагрузкой попросту не справится.
Судя по трагизму в их голосах, можно было подумать, что я как минимум уезжаю на другой континент, а не отлёживаюсь в соседнем квартале с дыркой в боку.
Слушая их, я мысленно усмехнулся. В их словах, конечно, была доля правды. В нашем тандеме с Мартынюк я действительно был мозговым центром и постоянно подбрасывал новые идеи, а Зоя со своей комсомольской исполнительностью и непоколебимой верой в правое дело была идеальным мотором. Без головы такой мотор, конечно, долго не протянет.
Но бросать всё на произвол судьбы я не собирался. Не для того я налаживал эту работу, чтобы всё развалилось из-за одной случайной встречи с человеком по кличке Седой.
— Да не беспокойтесь вы, — постарался я успокоить друзей, слегка скривившись от боли. — Всё будет в полном порядке. Мы с Зоей ещё до праздников успели обсудить несколько интересных задумок. Так что без дела актив не останется. Ей точно будет чем заняться, уж поверьте мне на слово.
Танька, всё это время внимательно слушавшая наш разговор, вздохнула и поправила больничное одеяло у меня на груди.
Когда ребята ушли, в палате осталась только Татьяна. Не знаю, что у неё там в голове в этот момент щёлкнуло, но она вдруг начала сбивчиво выговаривать мне:
— Лёш, ну зачем, зачем ты связался с этим уголовником⁈ А если бы он тебя убил? Ты вообще соображаешь, как я за тебя испугалась⁈
И всё в таком духе, по кругу. Я уже открыл рот, чтобы остановить этот поток девичьей паники, но тут дверь распахнулась, и на пороге появились мои родители.
Мама с порога сразу заохала:
— Ой, Лёшенька! Ну как ты тут? Я вот Танечку попросила бульончик тебе передать, сама никак не успевала… Как твои дела, сынок? Рассказывай.
Батя стоял чуть позади и только страдальчески морщился, слушая эти причитания. Я понимающе ему подмигнул, и он словно ожил. Решительно подошёл, крепко пожал мне руку и тут же шикнул на женщин:
— Так, ну-ка отставить сырость! Ишь, устроили тут! У одной слёзы в три ручья, у второй глаза на мокром месте. Радоваться надо, что всё обошлось, а вы тут болото развели!
Женщины сразу притихли. Атмосфера в палате заметно разрядилась.
— Скучно тебе поди здесь, Лёх? — спросил батя, присаживаясь на стул.
— Ага, — согласился я. — Ещё как. Даже встать не могу, чтобы хоть по коридору прогуляться. Стены уже разглядывать надоело.
Отец ухмыльнулся, полез в свою наплечную сумку и вытащил увесистую стопку: три книги в твёрдом переплёте, а сверху — свежие номера «Крокодила» и «Науки и жизни».
— О, вот это дело! — искренне обрадовался я. — Спасибо, пап. Если бы ко мне никто не приходил, я бы тут точно от скуки повесился, глядя в белый потолок.
— Да ну тебя, Лёша! Наговоришь тоже — повеситься! — испуганно всплеснула руками мама.
— Мам, да это я в переносном смысле. Фигура речи такая, — успокаивающе улыбнулся я.
В общем, мои посидели ещё полчасика и стали потихоньку собираться. Ну а чего тут высиживать? Все последние новости они мне рассказали, у Арсения Палыча в ординаторской побывали, про моё здоровье всё узнали. Теперь пора и честь знать — домой ехать.
Первой меня нежно чмокнула в щёку мама. Следом подошла Танька и, густо покраснев под внимательным маминым взглядом, тоже быстро прижалась губами к моей щеке. А затем батя протянул мне ладонь для прощального рукопожатия.
Наклонившись к самому уху, он тихо, с тяжёлым вздохом прошептал:
— Прости, Лёшка… Не успел я тогда. Слишком расслабились мы под водочку, не сразу сообразил, что наших бьют.
Я крепче сжал его мозолистые пальцы и ответил, глядя ему прямо в глаза:
— Да ладно тебе, пап, перестань. Я разве не понимаю? Просто так обстоятельства сложились. Тут уж ничего не поделаешь.
— Это да… — согласился батя. Помолчал секунду, потом хитро прищурился: — Лёх, а хочешь, я тебе через пару дней гитару сюда привезу? У меня как раз выходной будет. Ведь здорово у тебя на Новый год получалось, скажу честно. Жаль только, что мало.
Вот кстати! О гитаре я как-то даже не подумал, а ведь идея была просто отличная. Главное, чтобы Арсений Палыч не взбунтовался. Всё-таки тут больница, а не дом культуры. Впрочем, это дело решаемое, подход к доктору найду. Так что я уверенно кивнул и сказал:
— Вези.
— Ну всё, бывай, сын, — батя легонько хлопнул меня по плечу и вышел из палаты вслед за нашими дамами.
В палате снова стало тихо. Только теперь на тумбочке лежала «Наука и жизнь», а на душе после отцовских слов стало на удивление тепло.
Серия «Бабник»
- 1
- 2
- 3
-
4
Бабник Назад в СССР 4вы здесь
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Бабник Назад в СССР 4» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.



