Вскрытие покажет
- Автор
- Андрей Чернов
- Серия
- «Вскрытие покажет»
О книге
Его смерть у него перед глазами, он знает её наперёд. А вот лицо убийцы — нет.
Приморье, Владивосток. Январь 1904-го. До русско-японской схватки — меньше суток.
Сомов Никита — судебный медик, гость из двадцать первого века. Днём ранее он осматривал мёртвого офицера, которого волны принесли к Токаревскому маяку. Труп был изувечен: следы пыток, под лопаткой стилет, в теле яд, а ещё — японское лакомство в желудке. При нём нашлась квитанция «Фудзи», старая, с запиской: «Никите. Не нажимай».
Он нажал.
Теперь он — тот самый военный, поручик Лунин, Аркадий. Живёт жизнью другого, носит чужое тело, имеет невесту — незнакомку — и память о войне, детали которой ему абсолютно ясны.
Он точно знает свои последние минуты: смерть через отраву, затем пытки, завершит всё стилет в спину. Известно и то, где его найдут. Неизвестно одно — чья рука.
Кругом фигуры тёмные и светлые: японские шпионы, офицеры русской армии, которые врут с лёгкостью. Только Вера Остроумова, боевая пара Лунина, вызывает доверие.
Начало книги
Глава 1. Вскрытие покажет
Покойников я не боюсь. Я боюсь живых, которые звонят в шесть утра.
Телефон зажужжал на тумбочке и пополз к краю, как таракан к щели. Я поймал его у самого обрыва.
— Сомов.
— Никита Сергеевич, труп на Токаревской кошке, — сказал дежурный. — Опер просит вас лично. Говорит, без вас не разберутся.
— Кто разберётся без меня, тот и со мной не разберётся.
Дежурный не понял. Дежурные никогда не понимают. За это их и держат.
Мне тридцать четыре года. Десять из них я режу людей, которым уже всё равно. Судебно-медицинский эксперт краевого бюро, высшая категория, разведён, без вредных привычек, если не считать кофе и привычки говорить правду. Последняя вреднее. От кофе ещё никто не разводился.
Я надел вчерашний свитер, взял чемодан и спустился во двор. Машина завелась с третьего раза. Она у меня с характером, как бывшая жена: заводится, только когда сама захочет, и всегда с упрёком.
Город спал в тумане. Золотой мост висел над бухтой без концов, просто кусок дороги в молоке. Я ехал на Эгершельд и думал, что туман — лучший союзник убийцы. Потом подумал, что я думаю как сериал на НТВ, и включил радио. По радио обещали шторм к вечеру.
Токаревский маяк стоит на конце длинной каменной косы, которую здесь зовут кошкой. В отлив по ней можно дойти до маяка посуху. В прилив её заливает, и маяк остаётся один, как старый сторож, которого забыли сменить. Сто пятьдесят лет он светит кораблям. Сегодня он светил мигалкам.
На косе стоял опер. Здоровый, сонный, в куртке с капюшоном, из тех, кого во всех отделах зовут не по фамилии, а по кличке. Этого звали Глушак. Он курил и смотрел вниз, на камни, с выражением человека, которому подкинули чужую работу.
— Сергеич, — сказал он вместо «здравствуйте». — Ты глянь. Я такого не видал.
Я посмотрел.
Он лежал на камнях лицом вверх, наполовину в воде, и вода шевелила полы его сюртука, будто кто-то пытался его разбудить. Мужчина лет тридцати. Тёмные волосы с пробором, аккуратные усы, подбородок выбрит. Сюртук из тёмно-синего сукна, жилет, белая сорочка со стоячим воротником, без галстука. Брюки, сапоги. Хорошие сапоги, на заказ, со шпорными гнёздами, только без шпор. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх. Как будто он сдавался.
— Реконструктор, — сказал Глушак. — Или артист. Набухался на каком-нибудь балу и свалился.
— На балу в октябре, на Эгершельде, в шесть утра?
— А чё, у них бывает.
Я присел и надел перчатки.
Профессия учит смотреть не на человека, а на признаки. Человек — это для родственников. Мне нужны цифры.
Трупное окоченение выражено во всех группах мышц. Трупные пятна на спине, бледно-фиолетовые, при надавливании бледнеют медленно. Кожа на подушечках пальцев только начала белеть. До настоящей «руки прачки», когда кожа на кистях морщится и собирается складками, далеко: у утопленников она появляется не раньше чем через сутки, а в холодной октябрьской воде и того позже. Значит, в воде он недолго. Глаза закрыты. Я приподнял веко. Роговица мутная, но не очень.
— Сколько? — спросил Глушак.
— Часов двенадцать. Плюс-минус.
— Ты всегда говоришь «плюс-минус».
— Это потому что я честный. Нечестные говорят точно.
Я ощупал грудную клетку через сорочку. На спине, под левой лопаткой, сукно сюртука было разрезано. Маленькая дырочка, сантиметр, не больше. Края ровные. Вокруг тёмное пятно, которое вода не до конца отстирала.
— Не набухался он, — сказал я. — Его закололи. Со спины. Узким лезвием. А в воду уже потом.
Глушак выругался тихо и уважительно, как ругаются в церкви.
— Документы?
— Ноль. Ни паспорта, ни мобилы, ни ключей. Вот это только. — Он протянул мне два прозрачных пакета. — В жилетке было и в сюртуке.
В первом пакете лежали часы.
Карманные часы на серебряной цепочке, с крышкой. Серебро потемнело, но не от моря, а от времени. На крышке гравировка: вензель из двух букв, А и Л. Я открыл крышку через пакет. Белый эмалевый циферблат, римские цифры, тонкие стрелки. Ни фирмы, ни клейма. Только мелкая надпись по кругу, по-французски.
— «Le temps est un fleuve», — прочёл я. — Время — река.
— Ты чё, по-французски могёшь?
— Я могу по-латыни. Остальное угадываю. Смотри.
Секундная стрелка шла. Это само по себе было странно: часы, пролежавшие ночь в морской воде, обычно идут только в рекламе. Но странно было не это. Стрелка шла назад. Медленно, честно, щелчок за щелчком, против часовой.
— Сломались, — сказал Глушак.
— Сломанные часы стоят. Эти идут. Просто в другую сторону.
Во втором пакете был листок плотной бумаги размером с открытку, размокший по краям, но читаемый. Типографский бланк с виньеткой. Буквы с ятями и твёрдыми знаками на концах слов.
«Фотографическое ателье ФУДЗИ. Владивостокъ, Свѣтланская улица, домъ Кунста. Квитанція № 117. Заказъ: портретъ кабинетный, 2 экз. Принятъ 24 января 1904 г.»
Внизу печать, круглая, с японским иероглифом посередине.
Я перевернул пакет. На обороте карандашом, торопливо, наискось, было написано два слова.
«Никите. Не нажимай».
Я смотрел на эти два слова дольше, чем следовало. Почерк был мелкий, с наклоном влево, буква «т» с палочкой сверху. Как у меня. Хотя у половины страны «т» с палочкой сверху. Нас всех учили по одним прописям.
И ещё одна вещь. На лицевой стороне всё было с ятями, по старой орфографии. А на обороте — по нашей. «Никите» через «е». Человек, который это писал, учился не в гимназии. Он учился в нашей школе.
— Никите, — сказал Глушак и посмотрел на меня. — Тебя ж Никитой звать.
— Во Владивостоке сорок тысяч Никит.
— Ты считал?
— Нет. Но звучит убедительно.
Глушак хмыкнул и снова закурил. Ему было всё равно. Ему нужно было, чтобы этот труп оказался чьим-нибудь, чтобы его забрали родственники и чтобы дело закрылось само.
Я вернул ему пакеты и встал. Колени хрустнули, как у старика. Море за моей спиной поднималось: прилив шёл, вода уже лизала камни там, где полчаса назад было сухо.
— Грузите, — сказал я. — Вскрытие вечером.
Рыбак, который нашёл тело, сидел на перевёрнутом ведре у шлагбаума и курил. Старик лет семидесяти, в брезентовой куртке и кепке-восьмиклинке, с удочкой, которую так и не смотал. Рядом в пакете шевелилась корюшка. Значит, всё-таки клевало.
Я подсел к нему. Мне нужен был табак. Я не курю шесть лет, но иногда хочется постоять рядом с тем, кто курит.
— Сигаретку? — предложил он, будто прочитал.
— Бросил.
— Молодец. А я вот сорок лет бросаю. — Он затянулся. — Вы ночью ничего не видали, спросите? Видал. Свет видал. Часа в четыре. Я как раз термос открыл. На воде, вон там, у маяка. Будто фонарь. Не прожектор, а фонарь, жёлтый, как раньше на баржах вешали. Керосинка. Покачался и погас. Я думал, браконьеры.
— Браконьеры с керосинкой?
— Вот и я подумал: чудно. — Он стряхнул пепел в ведро. — А мне дед рассказывал, у этого маяка в японскую войну офицера нашего убили. В девятьсот четвёртом. Шпионы японские. Закололи и в воду. Искали всем городом, водолазов спускали, так и не нашли.
— Дед видел?
— Дед мой тогда мальчишкой был, при маяке жил. Отец его смотрителем служил. — Старик посмотрел на меня из-под кепки. — Дед говорил: море своих отдаёт, только не сразу. Всегда отдаёт. Кого через неделю, кого через год. А этого, говорил, не отдало. Значит, ещё не время.
Я хотел пошутить, что сто двадцать два года — это даже для моря долго. Но старик смотрел на маяк так, что шутить не захотелось.
— Как звали этого офицера?
— Дед не помнил. Помнил только, что молодой был, а невеста потом в чёрном ходила до самой революции. Каждое воскресенье сюда приходила, цветы в воду бросала. Дед ей лодку держал. — Он докурил и стал сматывать удочку. — Только он говорил, не одна она ходила. Ходила ещё одна. Та цветов не бросала. Та стояла и смотрела. Дед её боялся больше, чем невесту.
— Почему?
— А кто ж его знает. — Старик поднял пакет с корюшкой. — Вы его вскрывать будете? Вы уж аккуратней с ним. Если это тот, так он своё уже отлежал.
Он ушёл к остановке, сутулый и медленный, и я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в тумане. Глушак сказал, что старик назвался Семёнычем и что телефона у него нет, потому что телефон, по словам Семёныча, для тех, кому есть что сказать.
Хорошая байка. На каждом выезде кто-нибудь рассказывает хорошую байку. Про утопленницу, которая встаёт по ночам, про чёрного водолаза, про клад японского консула. Город у моря, город у войны, город, где каждый второй дед служил при маяке. Я их не записываю. В заключении их некуда вписать.
Эту я запомнил.
Морг ночью — самое честное место в городе. Здесь никто не врёт, потому что некому.
Шторм, который обещали по радио, пришёл к семи. Ветер бил в окна секционной так, будто кто-то снаружи просился внутрь. Мы с Михалычем делали вид, что не слышим. Михалычу шестьдесят два, он санитар с тридцатилетним стажем и единственный человек в бюро, которого я боюсь. Он видел всё. Он помнит, как в девяностые у нас из холодильника украли бандита, а через неделю вернули, потому что не того украли.
— Этого не украдут, — сказал Михалыч, выкатывая каталку. — Этот сам пришёл. Его море принесло, а что море принесло, то не уносят. Это бабка моя говорила. Она на Русском жила, рыбачкой была.
По-моему, у каждого владивостокского старика есть бабка-рыбачка или дед при маяке. Мне иногда кажется, что весь город состоит из внуков смотрителей.
При электрическом свете он выглядел ещё моложе, чем на камнях. Двадцать восемь — тридцать лет. Рост сто семьдесят девять. Мускулатура развита, особенно ноги и плечевой пояс. Так развиваются люди, которые много ездят верхом и много ходят. Не качки и не бегуны. Просто люди, которые живут телом.
Я включил диктофон и начал.
На подкладке сюртука был пришит шёлковый ярлык: «Портной И. М. Шапиро. Владивостокъ. Пекинская, 8». Швы мелким стежком, вручную, так сейчас не шьёт ни одна фабрика. Пуговицы костяные. Одной пуговицы на левом обшлаге не хватало, нитки торчали, как будто её оторвали. На шее — серебряный крестик на гайтане.
На левом плече не было следа от БЦЖ. Прививку от туберкулёза с шестидесятых ставят всем в роддоме, в левое плечо. У меня есть, у моей бывшей жены есть, у Глушака наверняка есть.
— У меня нету, — сказал Михалыч, когда я ему это показал. — Я в деревне родился, нас забыли.
— Хорошо, у тебя нет. Но у тебя и сюртука нет.
Зато на правом плече были три маленьких белых рубчика, звёздочкой. Старая оспенная прививка, ланцетом, насечками. Насечками прививали и в Союзе, до конца семидесятых, такие рубцы есть у Михалыча и у любого, кому за пятьдесят. Но рисунок другой: звёздочкой, тремя лучами из одной точки, ставили по старинке, ещё до революции. Я такое видел только в старом атласе. На левом предплечье — длинный ровный шрам, сантиметров двенадцать. Рубленая рана, сабля или шашка, года два-три назад. Зашивали шёлком.
На ладонях мозоли. От поводьев и от эфеса. Правша. На запястьях тонкие тёмные полосы — следы от верёвки, свежие, прижизненные. Его связывали незадолго до смерти.
Потом я взял его правую руку и пошевелил указательным пальцем. Палец двигался неправильно, слишком свободно, как у куклы. Средний тоже.
— Вывихи межфаланговых суставов, — сказал я в диктофон. — Указательный и средний пальцы правой кисти. Прижизненные.
— Это что значит? — спросил Михалыч, хотя знал.
— Это значит, что ему выкручивали пальцы. По одному. Начали с указательного. Пытали.
В секционной стало тихо. Даже шторм как будто прислушался.
Зубы. На верхнем правом шестом — золотая пломба. Не коронка и не литая вкладка: чистое золото в листках, тонких, как папиросная бумага. Фольгу закладывали в полость слой за слоем и уплотняли маленьким молоточком, пока она не становилась монолитом. Так лечили на рубеже позапрошлого и прошлого века. В Союзе так почти не делали, а сейчас этого не умеет никто.
Я выпрямился и посмотрел на Михалыча.
— Михалыч, я сейчас скажу то, чего не напишу в заключении. Этот человек никогда не был в поликлинике. Ни в одной. Его лечили люди, которые умерли сто лет назад.
Михалыч ничего не сказал. Только подал мне зонд.
Я иногда думаю, что у мёртвых есть свой язык. Они разговаривают с нами ранами, рубцами, пломбами и мозолями. Пьяница рассказывает о себе печенью, бегун — сердцем, бухгалтер — позвоночником. Этот рассказывал о войне. О седле, о сабле, о верёвке и о человеке, которому он доверял. Я слушал его, как слушают исповедь. И мне было не по себе, потому что я начинал понимать его лучше, чем понимал живых.
Рана под левой лопаткой, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника. Около восьми миллиметров. Не щелевидная, как от ножа, а трёхлучевая, звёздочкой. Трёхгранный клинок. Стилет. Такие делали специально, чтобы входили между рёбер.
Раневой канал шёл снизу вверх, сзади наперёд. Четырнадцать сантиметров. Через лёгкое, через сердечную сумку, в левый желудочек. Один удар. Точный. Сзади. Убийца правша и, скорее всего, ниже ростом. Жертва стояла. Его развязали, поставили. Может, сказали: всё, свободен, иди. Он повернулся, чтобы идти. И тут.
— Отпустили и в спину, — сказал Михалыч. — Бабка говорила: так свои убивают. Чужие — в лицо, им всё равно. Свои — в спину, потому что в глаза смотреть стыдно.
Я этого не записал в заключение. Но запомнил.
Лёгкие воздушные, без признаков утопления. В воду его бросили мёртвым. Желудок. Чай. Немного сладкого крепкого вина. И кусочки чего-то тёмного, плотного, похожего на мармелад. Сладкая бобовая паста, ёкан. Японская сладость. Он пил чай с японскими сладостями часа за два до смерти.
А под сладким запахом было ещё что-то. Едва уловимое, горьковатое, как у сушёной травы. Слизистая желудка с точечными кровоизлияниями. И мелкие кровоизлияния под эпикардом, которые бывают при отравлениях.
Аконит, подумал я. Борец. Синий цветок, растёт по всему Приморью. Айны мазали им стрелы на медведя. Немного — и человек слабеет, у него немеют губы и руки, сердце сбоит. Ровно столько, чтобы он не мог сопротивляться, пока его вяжут.
Чай с японцами. Яд. Верёвки. Пальцы. «Иди, ты свободен». Удар в спину. Маяк.
Каждый шаг был сделан людьми, которые знали своё дело. Это была не драка и не грабёж. Это была работа. Та, которую делают в разведке.
Михалыч вдруг перекрестился. Я впервые видел, чтобы он крестился в секционной.
— Ты чего?
— Бабка говорила: кого море через сто лет отдаёт, того не режут, а отпевают. — Он отвёл глаза. — Я так, на всякий случай.
Я закончил в одиннадцатом часу. Давность смерти на момент обнаружения — двенадцать — четырнадцать часов. Умер он вчера вечером. Вчера вечером, в девятьсот четвёртом году. Я этого не сказал вслух. Я это подумал.
На металлическом лотке рядом с крестиком лежали часы. Я вынул их из пакета и открыл. Они шли назад.
На внутренней крышке, той, что прикрывает механизм, теперь, когда соль высохла, проступила гравировка. Тонкие буквы, с завитками:
«А. Л. отъ О. Б. 1903».
От женщины, подумал я. Мужчины мужчинам часов с инициалами не дарят. Так дарят женихам.
Я закрыл крышку и стал рассматривать головку завода. Ребристая серебряная головка, как у всех карманных часов. Только рядом с ней, в ободке корпуса, была ещё одна крошечная кнопка. Не больше зёрнышка.
На кнопке ничего не было написано. Написано было в другом месте: карандашом, на обороте квитанции, которая лежала тут же, на лотке, во втором пакете. «Никите. Не нажимай».
И тут погас свет.
Секционная погрузилась в темноту так резко, будто нас накрыли крышкой. Ветер за окном на секунду стих, а потом ударил с новой силой. Где-то в коридоре щёлкнуло реле. Аварийный генератор должен был включиться через десять секунд. Он не включился.
— Шторм, — сказал Михалыч в темноте. — Пойду гляну щиток.
Его фонарик мелькнул в коридоре и стал удаляться. Я остался один. Я и человек на столе.
В темноте белел только циферблат. Светились стрелки — тонко, зеленовато. Не радий: радиевые циферблаты сейчас почти не светятся, да и на часы его стали класть позже. Это был старый светящийся состав без радия, который набирает свет, если подержать его на свету. Часы весь вечер пролежали под лампой секционной. Теперь они отдавали её свет обратно. Секундная стрелка шла назад. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Я слышал её в тишине лучше, чем собственное сердце.
Я подумал о многом сразу. О том, что десять лет вскрываю чужие тайны и ни одну из них не узнал до конца. О том, что моя жизнь похожа на мою машину: заводится, только когда сама захочет. О том, что в телефоне висит сообщение от бывшей жены, которое я так и не открыл. О том, что меня никто не ждёт ни дома, ни здесь. Разве что этот человек на столе, который ждал сто двадцать два года, пока его кто-нибудь поймёт.
И ещё я подумал, что если не нажму, то буду помнить эту кнопку всю жизнь. Как помнят женщину, которой так и не позвонил.
Судмедэксперт — профессия любопытных. Мы не можем пройти мимо тела, не узнав, отчего оно умерло. Это не любопытство даже. Это болезнь.
Никите. Не нажимай.
Кто-то очень хотел, чтобы я не нажимал. Кто-то, кто писал моим почерком. Значит, этот кто-то знал, что я нажму.
Я положил большой палец на кнопку.
— Извини, — сказал я человеку на столе. — Вскрытие покажет.
Секундная стрелка под крышкой щёлкнула. Я почувствовал это ладонью. Она остановилась. Потом пошла. Вперёд.
Запах формалина вдруг исчез. Вместо него пахло печным дымом, кислой капустой и сырым сукном.
Я ещё не нажал. Часы уже знали, что нажму.
Я нажал.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Вскрытие покажет» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.