Просвет в ночной темноте
- Авторы
- Рикардо Пиглья, Ольга Кулагина
О книге
В этом забытом богом городке, где все знают всё друг о друге, появился чужак. Тони Дюран, игрок и обольститель, вскружил головы обеим сестрам Бельядона — и городок загудел. Близнецы, делившие всё пополам, включая мужчин, стали его пропуском в высшее общество, а заодно и в опасную игру. Но что он искал на самом деле?
Деньги, наследство или просто острых ощущений? Комиссар Кросе, человек со странностями и невероятной интуицией, уверен: его убили не из-за женщин. Слишком много тайн у этого «янки» с карибским акцентом, который слишком много знал и слишком много хотел.
Начало книги
Часть I
Часть I 1 Тони Дюран был авантюристом и профессиональным игроком и в своей случайной встрече с сестрами Бельядона увидел возможность сорвать крупный куш. Их ménage à trois 1 взбудоражила весь белый свет и в течение долгих месяцев приковывала к себе внимание общества. Обычно Дюран приходил с одной из сестер в ресторан гостиницы “Плаза”, но никто не знал, с какой именно, потому что даже почерк у них был одинаковый. Тони почти никогда не позволял себе появляться на людях с обеими сразу, оставляя такой вариант для интимного общения, и особенно волновало весь свет то обстоятельство, что близнецы спали друг с другом. Не то, что они делили одного мужчину, а то, что делились собой. Вскоре сплетни переросли в версии и догадки, и уже никто не мог обсуждать ничего другого — ни дома, ни в Городском клубе, ни в заведении братьев Мадарьяга, — и вести обновлялись, как прогноз погоды, — каждый час. В этом городке, как и во всех прочих городках провинции Буэнос-Айрес, каждый день появлялось больше сенсаций, чем в любом крупном городе за неделю, и пропасть между количеством местных и национальных новостей была настолько велика, что горожане вполне могли вообразить, будто живут увлекательной жизнью. Своим приездом Дюран обогатил местное мифотворчество, и его слава достигла легендарных высот еще задолго до его смерти. Из маршрутов Тони по улицам городка, из его сомнамбулических шатаний по горным тропам, прогулок до окрестностей заброшенного завода и по безлюдным полям можно было составить точный план. Он быстро получил представление о местных порядках и иерархиях. Многоквартирные и частные дома в городке четко делятся на социальные зоны, и вся его территория словно спланирована каким-то картографическим снобом. Основное население живет на холмах; чуть ниже восемь кварталов занимает так называемый исторический 2 центр: площадь, городская управа, церковь, главная улица с магазинами и двухэтажными домами, и, наконец, в низине, по другую сторону железной дороги, располагаются кварталы, где живет и умирает самая сомнительная часть населения. Популярность Тони и зависть, которую он вызывал у мужчин, могли привести к любому результату, но его сгубил азарт, который и привел его в эти края. Было очень странно видеть в городе басков и пьемонтских гаучо элегантного мулата, говорившего с карибским акцентом, но похожего на коррьентинца или парагвайца, загадочного иностранца, затерявшегося в этих затерявшихся в пампе местах. — Он всегда был всем доволен, — сказал Мадарьяга и посмотрел в зеркало на человека, нервно шагавшего по винному погребку с плеткой в руке. — А вы, комиссар, выпьете джину? — Нет, только граппы, но на службе не пью, — ответил ему комиссар Кросе. Высокий, неопределенного возраста, с красным лицом, седой и с седыми усами, Кросе теребил в зубах сигарету “Аванти”, ходил взад и вперед по погребку и нахлестывал плеткой ножки стульев, словно распугивал собственные, ползавшие по полу мысли. — Как такое может быть, чтобы в тот день никто не видел Дюрана? — спросил он, и все присутствовавшие молча и виновато на него посмотрели. Потом он сказал, что знает, что все знают, но не говорят, а придумывают разный вздор, потому что обожают искать пятую лапу у кошки. — Откуда взялось это выражение? — Кросе в задумчивости остановился, но другие мысли беспорядочно, как светлячки, замелькали у него в голове. Он ухмыльнулся и снова заходил по залу. — Как и сам Тони, — продолжал он, в который раз припоминая историю убитого, — этот янки, не похожий на янки, но все-таки янки. Тони Дюран родился в Пуэрто-Рико, в городе Сан-Хуан, в пятилетнем возрасте переехал с родителями в Трентон и с тех пор воспитывался в штате Нью-Йорк, как обычный американец. Из жизни на острове Тони помнил только, что его дед увлекался петушиными боями и по воскресеньям брал внука с собой на арену; еще он помнил, что во время боя мужчины прикрывали брюки газетой, чтобы на них не попала летевшая во все стороны петушиная кровь. Когда Тони приехал в город и познакомился в Пиле с владельцем подпольной петушиной арены, увидел пеонов в альпаргатах и гордо вышагивающих перед боем махоньких петушков, то рассмеялся и сказал, что в его стране все было по-другому. Но позже оценил самоубийственную храбрость серого петуха, который молотил соперника шпорами не хуже боксера-левши в легком весе, когда тот атакует в ближнем бою, — стремительного, смертельно опасного, безжалостного, настроенного только на убийство, на истребление, на полный разгром противника, — увидев этого петуха, Дюран начал делать ставки и увлекся боями не меньше, чем любой из наших (one of us, как говорил сам Тони). — Но он не один из наших, он другой, хотя убили его не поэтому, а потому, что он казался таким, каким должен быть по нашим представлениям, — комиссар, как всегда, выражался загадочно и странно. — Приятный был человек, — добавил он, посмотрев на остальных. — Я его любил. — И он надолго замолчал, задумчиво прислонившись к оконной решетке. Днем в баре гостиницы “Плаза” Дюран вспоминал эпизоды своего детства в Трентоне, принадлежавшую их семье заправку на обочине Route One 3 , своего отца, вынужденного вскакивать ни свет ни заря, чтобы отпустить бензин, потому что какая-нибудь свернувшая с шоссе машина подавала сигнал, слышался смех, в радиоприемнике гремел джаз, и полусонный Тони высовывался из окна и видел дорогущие спортивные автомобили, в которых сидели веселые блондинки в роскошных мехах — блистательное полночное видение, слившееся в его памяти с фрагментами какого-то черно-белого фильма. Эти картины были тайными, очень личными и ничьими конкретно. Он даже не мог вспомнить, его ли это воспоминания — с Кросе такое тоже иногда случалось. — Я здешний, — продолжал комиссар, словно проснувшись, — отлично знаю, как выглядит кошка, и никогда не видел ни одной с пятью лапами, но легко могу себе представить жизнь этого парня. Казалось, что он пришел из другого мира, — продолжал он задумчиво, — но никакого другого мира не существует, мы все в одной лодке. Поскольку Дюран был элегантным, честолюбивым и отлично танцевал плену 4 в доминиканских салонах испаноязычного Гарлема, он стал участником развлекательной программы в “Пелуса дансинг”, танцевальном кафе на 122 Ист-стрит, в середине семидесятых, когда ему едва минуло двадцать лет. Он легко взлетел, потому что сам был легок, покладист, лоялен и умел нравиться людям. Вскоре он уже работал в казино Лонг-Айленда и Атлантик-Сити. Весь городок вспоминал, какое удивление вызывали истории из его жизни, которые он рассказывал в баре гостиницы “Плаза”, отхлебывая джин и поедая земляные орешки, рассказывал тихо, словно по секрету. Никто точно не знал, правдивы ли они, но никого такие мелочи не волновали, и все слушали, благодарные ему за то, что он откровенничает с провинциалами, весь век прожившими там, где родились, и где родились их родители, и родители их родителей, а с жизнью таких необычных персон, как Дюран, знакомыми только по полицейскому сериалу с Телли Саваласом 5 в главной роли, который транслировали по субботам, ближе к ночи. Он не понимал, почему они хотят слушать историю его жизни, неотличимой, по его словам, от жизни любого человека. “Различия, по сути, не такие уж большие, — говорил Дюран, — разве что враги у всех разные”. Проведя некоторое время в казино, Дюран расширил сферу своей деятельности, занявшись обольщением женщин. Он выработал в себе шестое чувство, позволявшее безошибочно отличать богатых дам от авантюристок, охотившихся за любой зажиточной пташкой. Тони обращал внимание на мелкие детали: некоторую осмотрительность в игре, умышленно рассеянный взор, определенную небрежность в одежде и особый язык, который он мгновенно ассоциировал с достатком. Чем богаче, тем лаконичнее, — к такому выводу он пришел. Дюран обладал харизмой и умел обольщать. Он всегда возражал этим дамам, дразнил их, но в его поведении с ними всегда присутствовала куртуазность его колониальных испанских предков. Так он и жил, пока в начале декабря 1971 года не познакомился в Атлантик-Сити с аргентинскими сестрами-близнецами. Сестры Бельядона были дочерьми и внучками основателей города — иммигрантов, наживших состояние после войны с индейцами и владевших землями в районе Каруэ. Их дед, полковник Бруно Бельядона, появился здесь одновременно с железной дорогой и купил земли, которыми теперь управляла североамериканская компания; их отец, инженер Каэтано Бельядона, укрылся от мира в фамильном особняке, страдая каким-то редким недугом, который мешал ему выходить из дома, но не мешал держать под контролем весь город и регион. Это был старый нечестивец, питавший добрые чувства только к своим дочерям (Аде и Софии), но безнадежно разругавшийся с сыновьями (Лусио и Лукой), вычеркнутыми из его жизни, словно они никогда не существовали. Каэтано Бельядона был женат дважды, его дочери-близнецы родились от второго брака — с Матильдой Ибаргурен, взбалмошной, как флюгер, ветреницей из Венадо-Туэрто, а сыновья — от брака с рыжеволосой зеленоглазой ирландкой, сбежавшей от провинциальной жизни сначала в Росарио, а затем и в Дублин. Но удивительно, что мальчики унаследовали безумный характер мачехи, а девочки оказались копией ирландки: рыжеволосые, веселые, способные одним своим видом оживить обстановку. Перекрещенные судьбы, называл это Кросе, дети наследуют трагедии своих родителей крестообразно. Писарь Сальдиас аккуратно записывал каждое замечание комиссара, стараясь научиться всем тонкостям своей новой должности. Недавно переведенный в город по запросу прокуратуры, стремившейся установить контроль за чрезмерно строптивым комиссаром, Сальдиас восхищался Кросе так, будто тот был лучшим частным детективом в истории Аргентины, и относился серьезно ко всему, что ему говорил комиссар, прозвавший его за это Ватсоном. Так или иначе, жизни Ады и Софии, с одной стороны, и Лусио и Луки, с другой, в течение долгих лет протекали далеко друг от друга, словно они жили на разных планетах, и сблизились только после смерти Дюрана. Как-то раз произошла какаято противозаконная сделка с деньгами, и старик Бельядона, похоже, был к этому причастен. Раз в месяц он ездил в Кекен наблюдать за погрузкой зерна, которое отправлял на экспорт, за что государство платило ему долларовую компенсацию под тем предлогом, что он поддерживает стабильность цен на зерно на внутреннем рынке. Своих дочерей он обучил тому же моральному кодексу, позволяя им делать все что угодно, и растил их так, будто они и были его единственными сыновьями. Сестры Бельядона с детства отличались строптивостью и отвагой, во всем азартно и весело соперничали, но не для того, чтобы разниться, а для того, чтобы подчеркнуть свое подобие и выяснить, какова же реальная степень их сходства. Зимними ночами они отправлялись верхом в замерзшие поля охотиться на зайцев, бродили по заболоченной пойме реки, купались нагишом в суровой лагуне, давшей название городку, и стреляли уток из двустволки, полученной в подарок от отца на свой тринадцатый день рождения. Девочки были, как говорится, развиты не по годам, поэтому никто не удивился, когда они — почти в одночасье — забросили охоту, верховую езду, игру в футбол с пеонами и превратились в светских барышень, заказывающих одинаковые наряды в одном из английских магазинов столицы. Со временем они уехали учиться агрономии в Ла-Плату — по желанию отца, который хотел в ближайшем будущем видеть их управляющими всеми земельными наделами. Говорили, что сестры всегда держались вместе, легко сдавали все экзамены, поскольку понимали в аграрном деле больше своих учителей, обменивались ухажерами и писали матери письма, в которых давали ей советы, что читать, и просили у нее денег. Тем временем с их отцом произошел несчастный случай, оставивший его наполовину парализованным, и сестры бросили учебу, чтобы вернуться в город. Версии того, что случилось со стариком, были разные: что его сбросила лошадь, испугавшись налетевшей с севера стаи саранчи, и он всю ночь пролежал в поле, облепленный похожими на пилы ногами этих насекомых; что его хватил удар, когда он трахался в публичном доме Биски с какой-то парагвайкой, и девица спасла ему жизнь тем, что, почти сама того не сознавая, делала ему искусственное дыхание “рот в рот”; а еще, как говорили, однажды он узнал, будто кто-то из близких (старик не хотел думать, что это его сыновья) травил его средством против клещей, добавляя его понемногу в виски, который ему подавали по вечерам на увитой плющом террасе собственного дома. К тому моменту яд уже успел частично сделать свое дело, и вскоре старик практически уже не мог ходить. Известно только, что вскоре их (сестер и отца) перестали видеть в городе. Его — потому что он заперся в доме и почти из него не выходил, а их — потому что, поухаживав за отцом пару месяцев, они заскучали в четырех стенах и решили отправиться в путешествие за границу. В отличие от своих подруг сестры поехали не в Европу, а в Северную Америку. Они пожили в Калифорнии, а затем пересекли на поезде континент в течение многонедельного путешествия с долгими остановками в промежуточных городах, пока в начале северной зимы не прибыли на восток. Во время путешествия они особенно много времени уделяли игре в казино в больших отелях и жили на широкую ногу, прикидываясь южноамериканскими наследницами, ищущими экзотических приключений и нуворишей со всего мира. Такие известия о сестрах Бельядона доходили до городка. Новости поступали с ночным почтовым поездом, с которого корреспонденцию сгружали прямо на перрон в больших парусиновых мешках, и почтальон Соса отслеживал маршруты девушек по маркам их писем к отцу, а подробностями эти сведения дополняли командировочные и коммивояжеры, приносившие в бар гостиницы все сплетни о близнецах, циркулировавшие среди их бывших однокурсниц в Ла-Плате, перед которыми сестры, судя по всему, хвастались издалека, по телефону, своими победами и американскими находками. Так продолжалось до конца 1971 года, когда девушки прибыли в Нью-Йорк, где в казино Атлантик-Сити познакомились с приятным молодым мулатом сомнительного происхождения, говорившим по-испански так же, как говорят актеры в дублированных иностранных телесериалах. Сначала Тони встречался с ними попеременно, считая, что встречается с одной. Такова была система развлечений, практикуемая сестрами с детства. Они подменяли друг друга во всем, словно у каждой был двойник для неприятных (и приятных) дел, и, как поговаривали в городе, пополам одолели школу, катехизис и даже приобщение к сексу. Они постоянно бросали жребий, кто из двух сделает то, что нужно было сделать. Это ты или твоя сестра? — таков был самый повторяемый вопрос, когда они поодиночке являлись на бал или в Городской клуб. И частенько их матери, донье Матильде, приходилось подтверждать, что это — София, а это — Ада. Или наоборот. Потому что только донья Матильда умела различать своих дочерей. По манере дышать, говорила она. В первую очередь Дюрана привлекла одержимость девушек игрой. Сестры привыкли делать ставки друг против друга, и он стал частью такой игры. Он принялся их соблазнять, или они принялись соблазнять его, но все трое всегда были вместе: ходили танцевать, обедать, слушать музыку, а затем одна из девушек предлагала задержаться в баре, а другая извинялась и уходила спать. Дюран оставался с Софией — с той, которая называла себя Софией, — и несколько дней все шло отлично. Но однажды ночью, когда он был в постели с Софией, вошла Ада и стала раздеваться. Так началась бурная неделя, проведенная ими в ближайших мотелях на ледяном побережье Лонг-Айленда, где они вместе спали, прогуливались и развлекались в барах и маленьких казино, работавших почти без посетителей, потому что был уже не сезон. Игра втроем непроста и жестока: переносить цинизм трудней всего. Распущенность и порок делают жизнь веселее, но постепенно начинаются конфликты. Сестры вступали в сговор и заставляли его слишком много говорить, а он, в свою очередь, науськивал их друг против друга. Самой слабой и ранимой из троих была София, и она не выдержала первой. Однажды вечером она покинула гостиницу и вернулась в Буэнос-Айрес. Дюран продолжил путешествие с Адой, они колесили по тем же мотелям и казино, где уже побывали раньше, пока однажды вечером не надумали вернуться в Аргентину. Дюран отправил Аду первой и через короткое время последовал за ней. — Разве он приехал за ними? Не думаю. И не за богатством их семьи. — Комиссар закурил сигарету и облокотился о прилавок, за которым Мадарьяга протирал бокалы. — Он приехал, потому что никогда не знал покоя, не мог усидеть на месте, искал такие края, где к нему не будут относиться как к человеку второго сорта. Вот почему он приехал, и теперь мертв. В мое время все обстояло иначе. — Он оглядел присутствующих, но никто ничего не сказал. — Не хватало только фальшивого янки, полуиспанца, полумулата, чтобы окончательно отравить жизнь такому несчастному деревенскому комиссару, как я. Кросе родился и вырос в этих краях, пришел в полицию во время первого президентства Перона и с тех пор ее не покидал, если не считать перерыв после революции 1956 года, возглавленной генералом Валье. За несколько дней до нее Кросе начал проводить агитацию в местных полицейских участках, но, узнав о провале восстания, ушел из города и, как безумный, без сна и дороги бродил по всей округе, пока его не нашли уже совсем другим человеком. Комиссар поседел за одну ночь 1956 года, когда узнал о расстреле рабочих, выступивших с требованием вернуть Перона. Седой, всклокоченный, он заперся у себя в доме и несколько месяцев никуда не выходил. На этот раз работу он потерял, но его приняли обратно в 1958 году при президенте Фрондиси, и с тех пор он там оставался, независимо от политических перемен. Его поддерживал старик Бельядона, который, как говорят, всегда его защищал, несмотря на то, что со временем их отношения охладели. — Меня хотят отправить в отставку, — сказал Кросе и улыбнулся. — И держат под наблюдением. Но ничего не добьются, потому что я не оставлю им на это времени. Кросе был человеком легендарным, всеми любимым, чемто вроде советника по всем вопросам. В городе считали, что комиссар Кросе был слишком одержимым: неутомимо мотался с места на место, разъезжая в двуколке по полям и фермам, задерживал угонщиков скота, бродяг, подростков, возвращавшихся пьяными из тайных питейных заведений нижнего города, и иногда провоцировал — в своей манере — скандалы и сплетни, но достигал таких выдающихся результатов, что все в конце концов приходили к выводу, что именно так и должен вести себя городской комиссар. Он обладал такой потрясающей интуицией, что иногда казался ясновидящим. “Маленько не в себе”, — говорили все. Не в себе, возможно, но не так, как сумасшедший Каруселька, круживший по городу в белых одеяниях и что-то говоривший сам себе на птичьем языке; нет, не в себе в особом смысле: как человек, который слышит музыку, но не может воспроизвести ее на пианино; непредсказуемый человек, имеющий склонность бредово выражаться и действовать без правил, но всегда беспристрастный и метко попадающий в цель. Комиссар всю жизнь посвятил работе и после одной странной любовной истории с замужней женщиной остался холостяком, хотя все думали, что он поддерживал непостоянную связь с вдовой Эстевеса, Росой, заведующей городским архивом. Жил он один в большом сельском доме на краю города, по другую сторону железнодорожной станции, где находился полицейский участок. Раскрытые Кросе дела гремели на всю округу, и писарь Сальдиас, фанат криминологии, тоже подпал под комиссарские чары. — Определенно никто толком не понимает, что именно собирался делать Тони в этом городе, — сказал Кросе и посмотрел на Сальдиаса. Помощник вытащил черный блокнот и заглянул в свои записи. — Дюран приехал в январе, пятого числа, — сказал он. — Три месяца и четыре дня назад. 2 В тот ясный, безветренный летний день люди видели, как из проследовавшего дальше на север экспресса вышел какой-то приезжий. Очень высокий, темнокожий, одетый как денди, он поставил на перрон два больших чемодана, но решительно не уступил подоспевшим носильщикам сумку из тонкой коричневой кожи, затем улыбнулся, щурясь на ярком солнце, отвесил всем церемонный поклон, словно здесь так было принято, заставив судачивших в тени казуарин крестьян и пеонов что-то удивленно пробормотать в ответ, посмотрел на начальника станции и спросил своим мягким голосом с распевным произношением, где можно найти хорошую гостиницу. — Не могли бы вы, кабальеро, назвать мне хорошую местную гостиницу? — Там, напротив, гостиница “Плаза”, — ответил начальник и кивнул на белое здание на другой стороне улицы. В гостинице он записался как Энтони Дюран, показал паспорт гражданина США, дорожные чеки и заплатил за месяц вперед. Он сообщил, что приехал по делам, что собирается инвестировать кое-какой капитал и что его интересуют аргентинские породы лошадей. Все жители городка принялись гадать, какая сторона коневодства его интересует, и пришли к выводу, что приезжий хочет инвестировать деньги в местные племенные заводы. Он вскользь упомянул майамского игрока в поло, готового купить пони у семейства Эгуи, затем рассказал о заводчике скаковых лошадей из Миссисипи, интересующемся аргентинскими жеребцами. По его словам, некто Мур, специалист по скачкам с препятствиями, побывал в здешних местах и высоко оценил качество лошадей, выращенных в пампе. Так незнакомец объяснил свой приезд и через несколько дней начал посещать конные фермы, осматривать кобыл и жеребцов на пастбищах и в стойлах. Казалось, будто он приехал только для того, чтобы покупать лошадей, поэтому все местные жители — торговцы скотом, агенты, заводчики, землевладельцы — навострили уши, надеясь на этом нажиться, и слухи понеслись по всей округе, как стаи саранчи. — Мы не сразу узнали, — сказал Мадарьяга, — о его отношениях с сестрами Бельядона. Дюран остановился в гостинице, на третьем этаже, в номере с видом на площадь, и велел принести ему радиоприемник (не телевизор, а радиоприемник), спросил, где можно достать ром и фрихоль 6 , но очень быстро привык к креольской ресторанной еде и джину “Льяве”, который ему приносили в номер в пять часов пополудни. Он говорил на архаичном испанском, полном неожиданных оборотов (“дивный”, “в чем тут закавыка”, “тщусь надеждой”), высокопарными словами и предложениями на английском и устаревшем испанском (“obstinacy”, “winner” 7 , “плутовство”). Его слова и конструкции фраз иногда были непонятны, но разговаривал он дружелюбно и спокойно. К тому же оплачивал выпивку любому, кто не отказывался его слушать. Это был момент наивысшего признания. Постепенно он начал выходить в свет, вступать в знакомства, вращаться в самых различных кругах и заводить дружбу с молодыми людьми, независимо от их социального положения. Дюран был полон историй и анекдотов из жизни того странного, внешнего мира, который обитатели здешних мест видели только в кино и по телевизору. Он приехал из Нью-Йорка, города, где не существовало абсурдной иерархии провинций БуэносАйреса, во всяком случае она не так бросалась в глаза. Дюран всегда пребывал в благодушном настроении, и каждый, кто с ним разговаривал или случайно встречал его на улице, чувствовал себя важной персоной благодаря его манере слушать и соглашаться с собеседником. Так что уже через неделю своего пребывания в городке иностранец купался в волнах всеобщей симпатии и приязни и стал популярным и известным даже среди тех, кто его еще не встречал 8 . Поскольку Тони взялся настраивать в свою пользу мужчин, женщины всегда были на его стороне и обсуждали его в дамской комнате кондитерского кафе, в салонах Городского клуба и во время бесконечных телефонных бесед летними вечерами, и, естественно, именно они заговорили о том, что на самом деле он приехал из-за сестер Бельядона. Но однажды днем все увидели, как, оживленно болтая, он входил с одной из сестер — говорили, что с Адой, — в бар гостиницы “Плаза”. Они сели за дальний столик и весь вечер провели, негромко разговаривая и смеясь. Это был взрыв, парад радости и злорадства. В тот же вечер начались тихие комментарии и споры на повышенных тонах. Говорили также, что их видели входившими под утро в мотель по дороге в Рауч, а кое-кто даже утверждал, что Дюрана принимали в отдаленном загородном коттедже близнецов, в окрестностях закрытого завода, высившегося, как забытый монумент, примерно в десяти километрах от города. Но это была болтовня, провинциальные пересуды, которые лишь укрепили его престиж (и девушек тоже). Конечно, как обычно, сестры Бельядона выступили инициаторами, зачинщицами всего интересного, что происходило в городе: они первыми надели мини-юбки, первыми отказались от бюстгальтеров, первыми закурили марихуану и стали принимать противозачаточные таблетки. Как будто сестры решили, что Дюран был подходящим мужчиной для завершения их образования. Что-то вроде истории инициации, как в романах, в которых молодые карьеристы покоряют фригидных графинь. Сестры не были фригидными и не были графинями, но Дюран, безусловно, был молодым карьеристом, карибским Жюльеном Сорелем, как окрестил его местный эрудит, редактор социальной хроники местной газеты Нельсон Браво. Безусловно, именно в это время мужчины перешли от доброжелательного наблюдения за Дюраном к слепому восхищению и незлобливой зависти к нему. — Он спокойно приходил сюда с одной из сестер, чтобы выпить рюмашку, потому что сначала, как говорят, его не пускали в Городской клуб. Нет ничего хуже спесивых снобов, им все подавай втихаря. А простые люди — наоборот, самые либеральные, — заметил Мадарьяга, употребляя слово в его старом значении. — Если что-то делают, то при свете дня. Разве не сожительствовал дон Косме со своей сестрой Маргаритой больше года? Разве не спали два брата Хауреги с одной и той же женщиной, которую привезли из публичного дома Лобоса? А старик Андраде разве не путался с пятнадцатилетней ученицей из монастыря кармелиток? — Чистая правда, — сказал какой-то крестьянин. — Конечно, если бы Дюран был белокурым американцем, все сложилось бы по-другому, — сказал Мадарьяга. — Чистая правда, — сказал тот же крестьянин. — Вашу бы правду да Богу в уши, — сказал сидевший у окна в глубине зала Нельсон Браво, размешивая питьевую соду в стакане воды, — он страдал повышенной кислотностью желудка и всегда был угрюм. Дюрану нравилось жить в гостиницах, и он привык к ночному существованию. Он слонялся по пустым коридорам, когда все спали; иногда беседовал с ночным сторожем, который каждый час проверял все двери, а в остальное время дремал в кожаных креслах в холле. “Беседовал” — это просто фигура речи, потому что ночной сторож, японец, всегда улыбался и всему поддакивал, как будто не понимал испанского языка. Миниатюрный, бледный, с напомаженными волосами, он носил костюм, галстук-бабочку и был очень услужлив. Он был родом из сельской местности, где его семья разводила цветы на цветочной ферме, и звали его Йошио Дасаи 9 , хотя в гостинице он получил прозвище Япо. Похоже, что основным источником информации для Дюрана был именно Йошио. Он рассказал приезжему историю города и правду о заброшенном заводе семьи Бельядона. Многие спрашивали себя, как японец дошел до того, чтобы жить по ночам, как кот, освещая фонариком гостиничный щиток для ключей, в то время как его семья выращивает цветы на загородной ферме. Он был приветливым и деликатным, очень церемонным и очень воспитанным. Молчаливый, с раскосыми глазами, японец, по мнению многих, пудрил лицо и даже имел слабость его румянить, совсем чуть-чуть, на щеках, но особенно он гордился своими иссиня-черными гладкими волосами, которые сам называл “вороновым крылом”. Йошио безмерно привязался к Дюрану и так его боготворил, что ходил за ним по пятам, как слуга. Иногда ранним утром они спускались на улицу, переходили рощу и шли прямо по мостовой к железнодорожной станции, и там, на пустынном перроне, садились на скамью и ждали утренний экспресс. Этот поезд никогда не останавливался и, пронзив город, как луч, летел дальше на юг, в Патагонию. Приникшие к освещенным окнам лица пассажиров мелькали перед Йошио и Дюраном, как лица покойников за стеклами морга. И именно Йошио в начале февраля передал Дюрану конверт с приглашением сестер Бельядона посетить их семейный особняк. Они нарисовали ему на тетрадном листке точный маршрут и обвели в красный кружок местоположение дома на холме. Похоже, его приглашали познакомиться с отцом. Фамильный особняк стоял над оврагом в старой части города, на холмах, откуда видны горы, лагуна и серая бескрайняя равнина. Дюран надел белый льняной костюм, комбинированные туфли, ближе к вечеру пересек город и поднялся на холм к особняку. Его впустили в дверь для прислуги. Это была ошибка горничной: увидев мулата, она приняла его за расфуфыренного пеона... Дюран прошел через кухню и, миновав гладильню и комнаты прислуги, добрался до гостиной, выходившей окнами в парк, где его ожидал старик Бельядона, худой и темный, как забальзамированная обезьяна, с кривыми ногами и раскосыми глазами. Прекрасно воспитанный Дюран чинно поклонился и подошел поприветствовать Старика с тем уважением, с каким это принято делать у карибских испанцев. Но в провинции Буэнос-Айрес это не работало, потому что здесь только слуги так обходились со своими сеньорами — они, как говорил Кросе, единственные сохраняли аристократические манеры испанской колонии, утерянные во всех других местах. Сеньоры научили своих слуг вежливому обхождению, а сами о нем забыли, словно наделили этих темных людей манерами, в которых больше не нуждались. Так что Дюран повел себя, ничего об этом не подозревая, как десятник с фермы, арендатор или скотник, церемонно и не спеша приближающийся поприветствовать патрона. Тони не разбирался в местных взаимоотношениях и порядках. Он не знал, что в нем существуют зоны, например, мощенные плиткой дорожки в центральной части площади, тенистая тропа на бульваре, ближайшие к алтарю скамейки в церкви, где имеют право находиться только члены именитых семейств, и что в некоторые заведения, например, в Городской клуб, в ложи театра и в ресторан жокей-клуба, нельзя попасть, даже имея деньги. Но разве не было у старика Бельядоны причин для недоверия? — риторически спрашивали себя все. Для недоверия и для того, чтобы с порога указать кичливому иностранцу, какие правила приняты у людей его класса и в его доме? Наверняка Старик спрашивал себя (и все задавали себе такой вопрос), каким образом этот мулат, утверждавший, что приехал из Нью-Йорка, появился в таком месте, где негры исчезли лет пятьдесят назад или рассеялись так, что стерлись, слились с пейзажем, и ни разу толком не объяснил, для чего приехал, намекая на некую тайную миссию. О чем-то они говорили в тот день, Старик и Тони, это стало известно позднее; по-видимому, он приехал с каким-то сообщением или поручением, но явно связанным с чем-то противозаконным. Старик жил в обширном зале, похожем на корт для палеты 10 . Несколько стен снесли, чтобы освободить место, так что Инженер мог передвигаться из стороны в сторону между своими столами и секретерами, разговаривая сам с собой и наблюдая в окно за пустынной улицей по другую сторону парка. — Здесь вас прозовут Самбо 11 , — сказал Старик с ядовитой улыбкой. — В колониальные времена в Рио-де-ла-Плата было много негров, сформировали даже батальон из метисов и мулатов, весьма решительных, но всех их перебили во времена войны за независимость. Были даже какие-то чернокожие гаучо, служившие на границе, но под конец все ушли жить к индейцам. До последних лет еще оставались негры в горах, но все они умерли, и больше их нет. Мне говорили, что на Карибах цвет кожи различают многими способами, но мы здесь всех мулатов называем “самбо” 12 . Вы меня понимаете, юноша. Старику Бельядоне было всего семьдесят лет, но он казался таким древним, что мог себе позволить называть “юношей” любого мужчину в городе; он пережил катастрофы, царствовал над мертвыми 13 , превращал в тлен все, к чему прикасался, отдалил от себя всех родственников мужского пола и остался с одними дочерьми, в то время как сыновья переселились от него на десять километров к югу — на завод, который строился на пути в Рауч. Старик сразу же поведал Тони о наследстве: он еще при жизни поделил свое имущество и раздал всю собственность, и тем самым совершил большую ошибку — война с тех пор шла, не прекращаясь. — Я остался ни с чем, — сказал он. — А они устроили драку и чуть ли не убивают друг друга. Дочери, сказал он, держатся в стороне от этого конфликта, но сыновья озлобились так, как будто делят царство. (“Я никогда не вернусь, — поклялся Лука. — Ноги моей не будет в этом доме”.) — Что-то изменилось после того визита Тони и той их беседы, — сказал Мадарьяга, ни к кому конкретно не обращаясь и не уточняя, в чем заключалась эта перемена. Именно в те дни поползли слухи, что Дюран был “курьером” 14 и привез деньги (не свои), чтобы нелегально скупить урожай и не платить налоги. Говорили, что именно такую сделку он провернул со стариком Бельядоной, а сестры послужили просто ширмой. Очень может быть, такие случаи происходили постоянно, хотя те, кто возил “черный нал”, обычно оставались невидимками. Субъекты с физиономиями банковских клерков путешествовали с огромными суммами долларов, чтобы не попасться в руки Главного налогового управления. Об утечке капиталов и нелегальном валютном трафике рассказывали много историй: о том, где прячут деньги, как их перевозят и кого приходится подкупать, но вопрос не в этом — неважно, где перевозят деньги, поскольку их невозможно обнаружить, если кто-нибудь не донесет. Но кто же станет доносить, если все как один оказываются в доле: фермеры, землевладельцы, аукционисты, оптовые торговцы, те, кто удерживает цены на элеваторах. Мадарьяга снова посмотрел в зеркало на комиссара, который нервно ходил по залу с хлыстом в руке, пока не сел за столик, и тогда его помощник Сальдиас заказал графин вина и какую-то еду, а Кросе продолжил говорить сам с собой, как поступал обычно, когда искал разгадку преступления. — Он приехал с деньгами, — сказал он. — И поэтому его убили. Дюрана увлекли деревенскими скачками и луханским жеребцом. — Увлекать его не пришлось, он приехал уже увлеченный, — засмеялся Мадарьяга. Некоторые утверждают, что специально для него подготовили деревенские скачки, и он ими заболел. Но правильнее было бы сказать, что скачки, которые готовились уже несколько месяцев подряд, провели быстрее, чтобы Тони их увидел, и некоторые усмотрели в этом знак судьбы. Тони быстро убедился, что в провинции выращивали несколько отличных классов лошадей, в основном трех категорий: очень необычных пони для поло, которых разводили преимущественно в районе Венадо-Туэрто, чистокровных креольских лошадей с побережья и очень быстрых скакунов, с мощным рывком, коротким дыханием, крайне нервозных и приученных к парным бегам. Таких лошадей и таких бегов, как здесь, не увидишь ни в одном уголке мира. Дюран начал знакомиться с историей 15 местных квадрер 16 . Он сразу сообразил, что на них крутится больше денег, чем на дерби в штате Кентукки. Землевладельцы играют по-крупному, пеоны ставят на кон весь свой заработок. Скачки готовят долго, и народ копит деньги. Есть очень знаменитые лошади, и все знают, какие квадреры и в каком именно месте они выиграли, на том и основываются поединки. От города выступал серый жеребец Пайо Ледесмы, отличный конь, отправившийся на покой, как тот боксер, что снял перчатки, не проиграв ни единого боя. Его давно вызывал на состязание помещик из Лухана, владелец непобедимого светло-гнедого жеребца. Похоже, что сначала Ледесма не хотел принимать вызов, но поддался азарту и, как говорится, решил пойти ва-банк. И тут кто-то постарался поймать на крючок Тони. Второго жеребца из Лухана звали Тасито 17 , и историю он имел довольно необыкновенную. На самом деле он был чистокровкой, но после полученной травмы не мог выдержать забег более чем на триста метров. Тасито начал выступать на ипподроме Ла-Платы, выиграл несколько национальных скачек, но однажды в дождливый субботний день, во время пятого забега в Сан-Исидро, попал в беду. Сломав в падении кувырком левую ногу, он стал чрезмерно возбудимым. Он был сыном сына Эмбрухо 18 , и его решили продать на племя, но жокей и конюх занялись конем и выхаживали его, пока мало-помалу он при всех своих недостатках снова не стал бегать. Похоже, что помещика из Лухана уговорили его купить, и с тех пор в квадрерах конь побеждал всегда. Такую историю рассказывали о Тасито, и действительно конь был очень хорош: рыжий, белоногий, норовистый и злой, он слушался только жокея, который разговаривал с ним совершенно как с человеком. Тасито привезли в открытом грузовике, и, когда его выпустили в загон, народ смотрел на него с почтительного расстояния. Непривычно высокий, в попоне, с повязкой на одной ноге, мощный и дикий, он, как положено чистокровке, бешено вращал расширенными от страха или злобы глазами. — Да, — сказал Мадарьяга, — серый Ледесмы против непобедимого из Лухана. Там что-то произошло. 3 Воскресный день выдался прохладным; со всей округи, из поместий и ферм, в город спешили сельские жители и собирались вокруг проволочного ограждения, отделявшего площадку квадреры от ближайших домов. На деревянных козлах разложили доски и продавали эмпанадас 19 , джин и вино из земляничного винограда, ударявшее в голову, едва на него поглядишь. Уже развели костер для приготовления асадо 20 , поставили в ряд крестовины с закрепленными полосками говяжьих ребер, и прямо в траве, на парусине, разложили оковалки мяса. Атмосферу праздника усиливал нервозный, наэлектризованный гул — обычное дело во время приготовлений к долгожданному забегу. Нигде не было видно женщин, одни мужчины всех возрастов, мальчишки и старики, отцы семейств и молодые парни, все в праздничных нарядах: пеоны в вышитых белых рубашках и вычурных жилетах, помещики в замшевых куртках и шейных платках, деревенские парни в джинсах, с привязанными на талии свитерами. Небольшая толпа шевелилась волнами, перемещаясь из стороны в сторону, и зрители сразу же стали делать ставки, зажав между пальцами сложенные купюры или заткнув их за ленту шляпы. Много чужаков приехало посмотреть на скачки, они собирались в глубине площадки, возле финишной черты, рядом с оврагом. Их можно было отличить по манере передвигаться — настороженно, с опаской, с неуверенностью всякого, кто оказался на чужом балу. Громкоговоритель городского агентства “Реклама, аукционы и ярмарки. Наш общий голос” передавал последние новости, музыку и призывы поприветствовать комиссара Кросе — судью предстоящего забега. Комиссар появился в костюме, галстуке и шляпе с тонкими полями, сопровождаемый писарем Сальдиасом, следовавшим за ним, как тень. Раздались недружные аплодисменты. — Да здравствует жеребец комиссара! — заорал какой-то пьяный. — Не нарывайся, Чоло, не то сядешь в каталажку за неуважение к власти, — сказал ему комиссар, и тогда пьяница подбросил в воздух шляпу и снова заорал: — Да здравствует полиция! Все засмеялись, атмосфера разрядилась. Кросе и писарь очень церемонно отмерили дистанцию забега большими шагами, а затем выставили по краям двух ассистентов с красными тряпками в руках, чтобы подать знак, когда все будет готово. И тут, во время паузы в музыке, послышался рев автомобиля, стремительно вылетевшего из-за горы: за рулем открытого кабриолета старика Бельядоны сидел Дюран, а на узком заднем сиденье — сестры-близнецы, рыжие, красивые, с явно невыспавшимися лицами. Пока Дюран парковал машину и помогал сестрам выйти, комиссар не отрывал от них глаз, потом что-то тихо сказал Сальдиасу, и помощник покачал головой. Странно было видеть обеих сестер вместе не по какому-то чрезвычайному поводу, и чрезвычайно странно было их видеть, потому что они были единственными женщинами в этом месте (если не считать пожилых матрон, продававших эмпанадас). Дюран и близнецы расположились недалеко от старта: девушки на складных парусиновых стульях, он — позади них на ногах, приветствуя знакомых и отпуская шутки по поводу приезжих, сгрудившихся на противоположном конце площадки. На Тони были безукоризненно отутюженные белые брюки, спортивная рубашка в серую клетку и туфли из комбинированной замши. Черные, густые, зачесанные назад волосы блестели от какого-то геля или косметического масла. Сестры в одинаковых пестрых сарафанах, с белыми лентами в волосах, весело улыбались. Конечно, не будь их отец хозяином города, они не смогли бы чувствовать себя столь уверенно в толпе мужчин, которые провожали их глазами и косились на них исподтишка со смешанным чувством почтительности и вожделения. Дюран приветствовал их с улыбкой, и мужчины разворачивались и уходили, напустив на себя безразличный вид. По счастью, сестры сразу начали делать ставки, вынимая деньги из крошечных кожаных кошельков, висевших у каждой из них на груди. София поставила большие деньги на ноги городского жеребца, в то время как Ада вытащила пачку пятисотенных и тысячных купюр и все их поставила на луханца. Так было всегда, одна против другой, как две кошки в мешке, которые борются за свободу и за возможность вырваться наружу. — Ну что ж, хорошо, — сказала София и подняла ставку. — Та, что выиграет, приглашает на ужин в “Морской”, а та, что проиграет — платит. Дюран засмеялся, отпустил какую-то шутку, у всех на глазах наклонился к сестрам и ласковым движением поправил одной из них прическу, вернув непокорный локон за ушко. Затем все замерло на одно бесконечно долгое мгновенье: неподвижный комиссар в центре площадки, словно задремавшие вдали чужаки, пеоны, с чрезмерным вниманием уставившиеся на песчаную дорожку, окаменевшие помещики с насупленными или удивленными лицами, в окружении десятников и пастухов, умолкшие громкоговорители, повар с тесаком в руке, взирающий на огонь жаровни; бесноватый Каруселька, все медленнее нарезавший круги, пока не замер и он, едва качаясь круговым движением, призванным изображать волнение карусельного шатра под порывами ветра. (“Карусель” — это было единственное слово, которому его обучил Тони, всегда останавливавшийся поговорить с городским дурачком, когда встречал его кружащим по площади.) Это был исключительный момент, две сестры и Тони Дюран казались единственными живыми людьми, они тихонько переговаривались и смеялись, и Тони продолжал поглаживать волосы одной из них, в то время как другая дергала его за рукав, намереваясь сообщить ему что-то на ухо. Но если все остановилось, то только потому, что с противоположного конца рощи появились помещик из Лухана, высокий и могучий, словно вырезанный из дуба англичанин Кук, а с ним рядом нарочито нагло ковылял вразвалку со стеком под мышкой малютка-жокей, желтовато-зеленый от непомерного употребления мате, презиравший всех деревенских, поскольку, выступая на ипподромах Ла-Платы и Сан-Исидро, считал себя профессионалом. Ходили слухи, что его лишили лицензии за то, что он на всем ходу толкнул соперника, выходившего из поворота, и тот погиб страшной смертью, придавленный покатившейся лошадью. Его как будто бы даже арестовали, но он вышел на свободу, заявив на допросе, что лошадь испугалась свистка локомотива, приближавшегося в тот момент к вокзалу Ла-Платы по другую сторону от ипподрома. По общему мнению, это был жестокий, задиристый, погрязший в пороках, дурных привычках и долгах высокомерный коротышка, злой, как жгучий перец. Его прозвали Индейцем, потому что родился он в городе Мальдонадо, на восточном берегу Уругвая, хотя такой наглец и забияка едва ли мог быть уругвайцем. На сером жеребце одноглазого Ледесмы выступал новичок, Монито Агирре, которому не исполнилось и пятнадцати лет и который словно родился верхом на коне. Черный берет, шейный платок, альпаргаты, дешевенькие пастушьи бриджи, плетка с толстой рукоятью — Монито, а напротив — миниатюрный жокей в цветастом камзоле и бриджах, в перчатке на левой руке, с надменным взглядом злых узких глаз на желтой гипсовой маске лица. Они смотрели друг на друга, не здороваясь, — Индеец со стеком под мышкой, в черной перчатке на левой руке, похожей на когтистую лапу, и Монито, с маниакальным упорством шаркавший подошвами о камни, как будто хотел стереть с них налипшую грязь (так он настраивался на состязание). Когда все было готово и они подошли к лошадям, Монито сбросил альпаргаты и поймал босыми ступнями стремена, поиндейски вдев большие пальцы в сыромятные петли; Индеец использовал короткие стремена, несколько задранные вверх, на английский манер, полустоя на коне, зажав вожжи в левой, одетой в перчатку руке, правой он гладил жеребца по голове и что-то шептал ему в ухо на чужом гортанном языке. Оба всадника по очереди встали на установленные на земле весы для маиса, и Монито добавили утяжелители — из-за своей худобы он уступил уругвайцу два килограмма. Стартовать условились с ходу, на дистанцию в три квадры, то есть примерно на триста метров, от тени казуарин до насыпи на краю оврага, недалеко от лагуны. Над линией старта один из помощников судьи натянул тонкую веревку из волокна агавы, выкрашенную в желтый цвет и сверкавшую на солнце, как золотая. Комиссар подошел к старту и шляпой подал сигнал, что все готово. Музыка смолкла, снова наступила тишина, шептались только те, кто делал последние ставки. Наездники дружной рысью поскакали за рощу и после одного фальстарта и двух попыток выровнять жеребцов подошли наконец к старту легким галопом, не пытаясь обогнать друг друга, равномерно набирая скорость, идеально ровно, морда к морде, и, когда они пересекли линию и комиссар, громко хлопнув в ладоши, крикнул, что старт пройден, серый сразу рванул вперед и обошел на голову Индейца, который буквально висел в воздухе над ушами жеребца, по-прежнему держа стек под мышкой, в то время как Монито с плеча наяривал плеткой, и оба летели единой стрелой. Подбадривающие крики и брань сливались над беговой дорожкой в общий хор; Монито шел впереди первые двести метров, но затем Индеец начал нахлестывать гнедого, сокращая разрыв, и к финишу они пришли ноздря в ноздрю, но ленту сорвала вырвавшаяся вперед морда серого жеребца Пайо Ледесмы. Индеец злобно спрыгнул с седла и заявил, что его обставили на старте. — Старт был чистый, — спокойно ответил комиссар. — Моно взял финиш. Началась ругань, и посреди всеобщей неразберихи Индеец сцепился с Пайо Ледесмой. Сперва он начал его обзывать, а потом набросился с кулаками, но Ледесма, худой и высокий, уперся рукой Индейцу в лоб, не подпуская к себе, и тот попусту в ярости махал руками и ногами, не дотягиваясь до цели. В конце концов вмешался комиссар, прикрикнул, и Индеец успокоился. Поправив одежду, он повернулся к Кросе. — Жеребец-то ведь ваш? — сказал он. — Никто здесь не выигрывает у жеребца комиссара. — Такой же наш, как ваш! — огрызнулся Кросе. — Вы, когда проигрываете, так все у вас подстроено, а как выиграете — сразу все забыто. Народ волновался и спорил, никто пока не выплачивал пари. Сестры сидели на парусиновых стульях и наблюдали за происходящим, держа Дюрана за руки чуть выше локтей, а он с улыбкой стоял между ними. Луханский помещик, казалось, совершенно невозмутимый, держал свою лошадь под уздцы. — Спокойно, Индеец, — сказал он жокею и обернулся к Ледесме. — Старт не был чистым. Мой жеребец сбился с ноги, вы это видели, — он посмотрел на Кросе, который, зажав в зубах сигарету, жадно курил, — однако сочли, что старт пройден чисто. — Так что же вы раньше молчали, не прервали забег? — спросил Ледесма. — Потому что я человек воспитанный. Если вы утверждаете, что я проиграл, — будь по-вашему, я выплачу пари, но мой жеребец остался непобежденным. — Я не согласен, — возмутился жокей. — У каждой лошади своя гордость, она никогда не смирится с нечестным поражением. — Да этот кукленок просто бешеный! — удивленно восхитилась Ада. — Одержимый какой-то. Словно услышав ее слова с такого большого расстояния, Индеец смерил сестер нахальным взглядом, сперва одну, потом другую, развернулся и демонстративно встал перед ними в развязной и самодовольной позе. Ада улыбнулась и подняла сложенные буквой “с” указательный и большой пальцы, показывая, каким ничтожным был разрыв. — Этому петушку только закукарекать остается, — сказала она. — Никогда не спала с жокеем, — сказала София. Посмотрев на них некоторое время, жокей слегка поклонился и пошел прочь, немного переваливаясь, как будто одна нога у него была короче другой, все с тем же стеком под мышкой, ладный, подтянутый и миниатюрный; по дороге он свернул к колонке во дворе какого-то дома и облил голову водой. Плескаясь под краном, жокей посмотрел на сидевшего под деревом Монито. — Ты обошел меня на старте, — сказал он. — Ты много мелешь языком, — ответил Монито, и оба угрожающе набычились, но до рукоприкладства дело не дошло: развернувшись, Индеец подошел к гнедому, стал что-то ему говорить и ласково гладить, как будто хотел его успокоить, хотя на самом деле нервничал он сам. — Ну что ж, будем считать, что все было по правилам, — сказал луханский помещик, — но я не проиграл. Пусть выплатят пари, только и всего. Он посмотрел на Ледесму. — Встретимся еще разок, когда захотите, найдите какуюнибудь нейтральную площадку. Есть бега в Каньюэле, в следующем месяце, если хотите. — Благодарствуйте, — ответил Ледесма. Но вызова не принял, и новая квадрера так и не состоялась; рассказывают, что сестры пытались уговорить старика Бельядону купить луханского жеребца вместе с жокеем, чтобы устроить новое состязание, но старик отказался — впрочем, это только сплетни и догадки. Наступил март, сестры перестали ходить в бассейн “Морского”, и теперь Дюран либо ждал их в баре гостиницы, либо оставлял на окраине города, а затем огибал лагуну и заходил в заведение братьев Мадарьяга выпить джину. К этому времени он перестал интересоваться лошадьми, как будто они его разочаровали, или он не нуждался больше в оправданиях своего приезда. Почти каждый вечер его можно было видеть в гостиничном баре, он по-прежнему сохранял со всеми свой мгновенно доверительный тон, естественную доброжелательность, но все чаще искал уединения. В то время начали меняться версии причин его приезда: то, дескать, он что-то видел, то видели его, то он что-то сказал, то ему что-то сказали, и голоса переходили на шепот. Он ходил задумчивый, отрешенный и, казалось, лучше всего чувствовал себя в компании Йошио, своего помощника, компаньона и гида. Японец вел его в неожиданном, никем не одобряемом направлении. В часы сиесты они купались голые в лагуне. Несколько раз горожане видели, как Йошио поджидал
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Просвет в ночной темноте» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.