Позорный дар
- Автор
- Полианна Романова
О книге
Мёртвые лгать не способны. Лгут те, кто их извлекает.
Судмедэксперт Виктор Лосев так и не поставил точку в заключении — смерть застала его за работой. Очнулся он внутри восемнадцатилетнего княжича Святослава Ратмирова, и рядом шла инициация. Огненный род требует, чтобы наследник вспыхнул. Однако свечи гаснут, по гербу расползается изморозь, и сквозь щели пола пробиваются голоса усопших.
Из-за этого дара Святослава сослали на родовой погост. В ту же первую ночь его вызывает из могилы княжна, что утонула. Её убили. И теперь очередь за отцом Святослава — тем, кто ещё недавно отрёкся от него.
Двадцать лет Лосев постигал, как умирают люди. Теперь у него есть шанс узнать это напрямую — у самого покойника.
Начало книги
Глава 1. Холодная Инициация
За двадцать лет у секционного стола я понял главное: мёртвые не врут. Врут родственники, врут свидетели, врут следователи, которым нужно закрыть дело до пятницы. Врёт даже медицинская карта, если её заполнял участковый терапевт за пять минут до конца приёма. А мёртвый лежит перед тобой честный, как прейскурант. Всё, что с ним случилось, написано на нём самом. Нужно только уметь читать.
Я умел. Меня зовут Виктор Сергеевич Лосев, мне сорок семь лет, и я судебно-медицинский эксперт. Не патологоанатом, хотя путают нас все: родственники, журналисты, сценаристы сериалов и даже некоторые следователи. Патологоанатом работает в больнице и выясняет, от какой болезни умер человек. Меня зовут, когда к смерти есть вопросы. А ещё ко мне приходят живые – снимать побои, так что работа у меня разнообразнее: патологоанатом живых не видит годами.
Так вот, я именно судебно-медицинский эксперт. Точнее, был им до вечера четверга. Но об этом по порядку.
В тот вечер я засиделся в бюро на Тарном проезде. На столе лежали одиннадцать незаконченных заключений, а совесть у меня была одна, и к девяти вечера она изрядно поистёрлась. За стеной гудел холодильник на сорок мест, заполненный примерно наполовину: середина октября, сезон грибников и семейных ссор на дачах ещё не закончился, а сезон гололёда ещё не начался. В коридоре санитар Гоша, бывший десантник с руками, напоминающими ковши экскаватора, и душой библиотекаря, мыл пол и слушал в наушниках Бунина. Гоша уверял, что после Бунина покойники кажутся ему спокойнее. Я не спорил. После Бунина мне все кажутся спокойнее, включая живых.
Дома меня ждали фикус и кредит за машину. Жена ушла восемь лет назад к стоматологу и на прощание сказала, что устала жить с человеком, от которого пахнет формалином. От стоматолога пахло гвоздичным маслом. Видимо, так пахнет семейное счастье. Фикус остался со мной. Он был единственным живым существом в квартире, которое ни разу не попросило меня сменить профессию. Дочь Катя выросла, уехала в Питер, рисует там интерфейсы для приложений, названия которых я не могу выговорить, и звонит мне по воскресеньям. Говорит, что только у меня на вопрос «как прошла неделя» ответ начинается со слов «поступило четырнадцать».
Последнее заключение в стопке было про женщину двадцати девяти лет. «Утонула в ванной в состоянии алкогольного опьянения», – написал в направлении участковый, и почерк у него был уверенный, как у человека, который всё для себя решил ещё на лестничной клетке. Алкоголь в крови действительно был. А ещё были мелкие кровоизлияния под кожей на внутренней стороне плеч: четыре с одной стороны и одно с другой. Так ложатся пальцы, когда человека держат. Сильно, долго, за обе руки, лицом вниз.
Мёртвые не врут. Врут те, кто их находит.
Я дописал: «Обнаруженные повреждения могли образоваться от воздействия тупых твёрдых предметов с ограниченной контактирующей поверхностью, каковыми могли быть пальцы рук…» – и тут в груди у меня кто-то аккуратно сел на корточки.
Именно так это и ощущается. Не удар, не вспышка, как пишут в романах. Как будто на грудину присел кто-то тяжёлый, неторопливый и устроился поудобнее, собираясь задержаться надолго. Потом заныло левое плечо. Потом нижняя челюсть, будто я весь день грыз орехи. Ладони стали мокрыми и холодными.
Сердце у меня было неважное, и я знал это так же точно, как знал, что напишут в моём собственном заключении: кардиосклероз, гипертрофия левого желудочка, стенозирующий атеросклероз коронарных артерий.
Терапевт советовал меньше нервничать, больше гулять и бросить курить. Из трёх пунктов я выполнил один, и тот частично: перешёл на сигареты подороже. «Острый инфаркт миокарда, – поставил я себе диагноз. – Передняя стенка. Обширный». Ставить диагнозы себе – последнее дело. Но, если честно, ставить их было больше некому.
Я попытался встать. Стул отъехал, и пол вдруг оказался гораздо ближе, чем я привык. Где-то в коридоре Бунин рассказывал Гоше про тёмные аллеи, и Гоша, судя по звуку, протирал плинтус с той нежностью, с какой другие гладят кошек. Я позвал его. Вышло тихо, сипло и совсем не по-командирски.
Странно, о чём думаешь в такие минуты. Не о жене. Не о маме, которую похоронил шесть лет назад. Не о фикусе, хотя его было жалко – поливать его теперь некому. О Кате я подумал коротко и почти спокойно: она взрослая, у неё всё хорошо, и до воскресенья она ничего не узнает. А потом я подумал: «Только бы вскрывал не Шаповалов. Он вечно путает правое с левым и пишет «сердце обычной формы» про сердце, которое видно с порога».
А ещё я подумал о той женщине в ванной. Заключение не подписано. Участковый уверенный. Утром придёт кто-нибудь другой, увидит в направлении «несчастный случай» и подпишет «несчастный случай». И четыре пятна на одном плече и одно на другом так и останутся там, где их никто не прочитал.
Это было последнее, что меня разозлило в той жизни.
Говорят, перед смертью видишь свет. Врут. Я видел темноту – плотную, тёплую, как одеяло. А потом в темноте зажёгся огонь. Он был впереди, совсем рядом, ровный и живой, и мне вдруг очень захотелось протянуть к нему руку.
Я протянул.
И огонь погас.
* * *
Первое, что я понял: мне не больно.
Второе: я стою.
Третье: на меня смотрят человек пятьдесят, и ни один из них не похож на бригаду реанимации.
Я стоял в огромном зале с высокими сводами. Стены были из тёмного камня, отполированного до блеска то ли мастерами, то ли временем. Между узкими окнами висели портреты в тяжёлых рамах: суровые мужчины в мундирах, суровые мужчины в доспехах, суровые мужчины в кафтанах. В общем, все суровые.
Женщин на портретах было мало, и выглядели они так, будто им тоже не дали слова. Над камином во всю стену распахнул крылья герб: золотой сокол на алом поле, и из-под крыльев у него рвались языки пламени.
В центре зала, прямо передо мной, на кованом треножнике стояла каменная чаша размером с хорошую раковину. В ней горел огонь. Не дрова и не газ – просто огонь, ровный, густой, почти без дыма, словно его налили туда, как вино.
А над огнём находилась моя правая рука.
То есть рука, которая меня слушалась. Потому что моей она не была. Свои руки я видел двадцать лет подряд по десять часов в день, в перчатках и без. У меня на среднем пальце была мозоль от скальпеля, на тыльной стороне ладони – белый шрам от осколка ампулы, а на безымянном пальце – полоска светлой кожи, которая за восемь лет так и не загорела. Эта же рука была узкой, юношеской, с длинными пальцами. Ни мозоли, ни шрама. На мизинце – тяжёлый перстень с тем же соколом, что и на стене.
«Так, – сказал я себе спокойно. Спокойствие у меня профессиональное, его выдают вместе с дипломом. – Гипоксия коры головного мозга. Агональный период. Сейчас мне покажут туннель, потом свет, потом я умру окончательно. Интересно только, почему мозг выбрал такие декорации. Я никогда не любил исторические фильмы».
– Не дёргайся, – сказал кто-то у меня в голове.
Голос был старческий, скрипучий, с командирскими нотами – так говорят люди, которые привыкли, что их не переспрашивают.
– Руку держи. Ратмировы на Инициации не дёргаются.
«Слуховые галлюцинации, – отметил я. – Вербальные, императивного характера. Классика».
И тут в голову хлынуло чужое. Не мысли даже – обрывки, как кадры из плохо смонтированного фильма. Этот же зал, только украшенный к празднику. Мальчишеский голос в коридоре: «Слава, ну ты чего, трусишь?» Женское лицо, светлое и размытое, словно его сто раз рассматривали на фотографии и сто раз забывали. «Мама». Отцовская спина в дверном проёме – всегда спина, никогда лицо. Слово «Инициация», которое повторяли неделями, пока оно не стало тяжёлым, как камень. «В восемнадцать лет просыпается кровь. Положишь руку над очагом – и огонь рода примет тебя». И страх. Острый, детский, как заноза под ногтем: «Только бы огонь. Пожалуйста. Только бы огонь, как у Ярополка». А потом – холод.
Холод пришёл снизу, из-под пола, поднялся по ногам, по позвоночнику, к затылку. И этот чужой страх вдруг стал тихим. Тише. Ещё тише. Он ушёл куда-то в темноту, как уходит звук, когда закрываешь дверь, и больше не вернулся.
Я знаю, как выглядит смерть. Я видел её тысячи раз, в разных обличьях, и ни с чем её не спутаю. Мальчик, в чьём теле я стоял, только что умер. Его звали Святослав, ему исполнилось восемнадцать, и он очень хотел огня.
Он ушёл. А я остался – как жилец, которого вселили в квартиру, не дождавшись, пока вынесут прежнего хозяина.
* * *
Огонь в чаше вёл себя странно.
Судя по обрывкам чужой памяти, сейчас он должен был взметнуться к моей ладони, лизнуть пальцы и вспыхнуть золотом. Вместо этого он лёг. Прижался к камню, как собака, которая увидела в руке хозяина палку. Стал ниже, темнее, почти синим.
Первой погасла свеча в настенном подсвечнике справа от меня. Потом – вторая. Потом они гасли уже по всему залу, одна за другой, ряд за рядом, с тихим сухим треском, будто кто-то шёл вдоль стен и прищипывал фитили пальцами. Запахло воском и дымом.
Мне стало холодно. Не как в октябре на улице, а как в нашем секционном зале, где в любое время года плюс четырнадцать и сотрудники ходят в свитерах под халатами. Я выдохнул, и изо рта у меня вышло облачко пара.
Кто-то в зале ахнул.
Я посмотрел туда, куда смотрели все, – на камин. По тёмному камню, от пола вверх, ползла белая паутина. Иней. Он полз неторопливо, со вкусом, как плесень по забытому в холодильнике хлебу, добрался до герба и покрыл золотого сокола от когтей до клюва. Огненные языки под его крыльями побелели. Теперь сокол выглядел так, будто его только что достали из морозилки.
– Матерь честная, – сказал голос у меня в голове. – Сто лет такого не видел. Да что там сто – никогда не видел.
И тут заговорили другие.
Сначала один – далёкий, женский, тянущий слова: «Холодно-о… Кто там? Кто пришёл?» Потом второй – мужской, сварливый: «Опять шумят. Сколько можно шуметь…» Потом десяток. Потом больше. Шёпот шёл не от людей в зале. Он шёл снизу, из-под каменных плит, на которых я стоял, – глухой, многоголосый, как гул поезда, если приложить ухо к стене в подземном переходе.
– Не обращай внимания, – буркнул старческий голос. – Склеп под нами. Шестнадцать поколений Ратмировых. Все болтуны, все с претензиями. «Хорошо, – подумал я. – Значит, у меня не просто галлюцинации, а галлюцинации с родословной».
Я наконец посмотрел на людей. Это было единственное, что я умел делать в любой ситуации: смотреть. Двадцать лет работы приучают замечать то, что человек не хочет показывать, потому что тело всегда выдаёт хозяина. Живое тело тоже, просто чуть хитрее.
Прямо напротив, в первом ряду, стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Рост под метр девяносто, плечи борца, тёмный мундир с орденской лентой, ранняя седина на висках. Лицо побледнело, губы сжались в линию, на шее слева вздулась вена и пульсировала часто и тяжело. «Гипертоник, – машинально отметил я. – Давление сейчас под двести. Года через три – инсульт, если и дальше будет так смотреть на людей». Смотрел он на меня. Так смотрят на машину, которая сломалась на выезде из салона, причём машину брали в кредит и всем соседям уже рассказали.
Память Святослава подсказала тихо и без выражения: «Отец».
Рядом с ним стояли двое молодых людей. Старший – копия отца, только без седины, и глаза у него уже сейчас прикидывали, что из случившегося можно извлечь. Ярополк. Младший, лет двадцати, с красивым капризным ртом, кусал губу, чтобы не рассмеяться, и получалось у него плохо. Ростислав. У таких, как он, с детства каникулы, а взрослая жизнь так и не начинается.
Чуть в стороне стоял мужчина помягче, с усталым интеллигентным лицом и грустными глазами. Он один смотрел на меня не с ужасом и не с насмешкой, а с жалостью. Дядя Всеволод, подсказала память, и в этой подсказке впервые было что-то тёплое. Мой покойный учитель, профессор Анисимов, говорил, что жалость – самая дешёвая из эмоций, потому что ничего не стоит тому, кто её испытывает. Но я не стал на этом задерживаться. Мне было не до профессора.
Дамы в вечерних платьях и жемчугах жались к мужьям. Одна из них, полная, в бордовом бархате, медленно закатила глаза и начала оседать на руки соседа. «Вазовагальный обморок, – определил я. – Уложить, приподнять ноги, расстегнуть ворот». Никто ничего не расстегнул. Соседу было не до неё: он пятился.
И только один человек в зале не испугался. Он стоял у стены, худой, в чёрной длиннополой одежде, похожей на рясу, но скроенной лучше любого костюма. На груди у него поблёскивал серебряный знак: глаз в треугольнике и под ним раскрытая книга. Лицо узкое, бледное, с глубокими тенями под глазами – лицо человека, который много постится и мало спит. Когда погасли свечи, все в зале подались назад. А он – вперёд. Так подаётся вперёд коллега, когда на соседний стол привозят интересный случай.
Память Святослава вздрогнула и сжалась: «Синод».
* * *
– Нечистый дар, – негромко сказал человек в чёрном.
Он произнёс это ровно, почти буднично, но в тишине каждое слово упало, как ком земли на крышку гроба. Шёпот в зале сначала смолк, а потом зашелестел с новой силой, только теперь шептали живые: «Нечистый… могильщицкий… у Ратмировых… позор-то какой…»
Дама в бархате, которая было пришла в себя, услышала это и снова потеряла сознание. На этот раз её поймали.
– Святослав, – сказал отец.
Голос у него был ровный и тихий. Это было хуже, чем если бы он закричал. Я знаю этот тон: таким голосом родственники в коридоре бюро спрашивают, когда можно забрать тело. Всё уже решено, осталось оформить бумаги.
– Убери руку от очага.
Я убрал. Рука послушалась с некоторым опозданием, как машина, у которой барахлит сцепление. Пламя в чаше тут же поднялось, порозовело, а затем вспыхнуло прежним золотом, словно облегчённо вздохнуло. Огню моя рука явно не понравилась. Тут мы с ним были солидарны: мне она тоже пока не нравилась.
Свечи не зажглись. Иней на гербе не растаял.
Я стоял в центре зала один. Люди вокруг медленно, будто случайно, отступали, и пустое пространство вокруг меня росло – так расходятся прохожие вокруг лужи на тротуаре. Ярополк отвернулся первым. Ростислав – последним, с таким лицом, будто ему подарили билет в первый ряд. Дядя Всеволод шагнул было ко мне, но отец, не глядя на него, поднял руку, и дядя остановился.
Мне было восемнадцать лет и сорок семь одновременно. Мне было холодно до самых костей, и я вдруг понял, что этот холод не от зала. Он был внутри, в груди, в том самом месте, где ещё недавно на корточках сидел кто-то тяжёлый. Только теперь сердце билось ровно, сильно, по-молодому, без единого перебоя. Новое здоровое восемнадцатилетнее сердце, про которое никто никогда не напишет «кардиосклероз».
Лучший подарок, который мне когда-либо делали. И самый дорогой: за него кто-то заплатил жизнью.
Шёпот под полом не умолкал. Сквозь него пробился один голос, тот самый, старческий, командирский. Только теперь в нём было что-то кроме хрипотцы. Что-то очень похожее на осторожность.
– Ну, здравствуй, – сказал голос у меня в голове. – А ты ещё кто такой? Мальчишка-то ушёл.
Если история зацепила, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять новые главы.
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Позорный дар» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.