Отдел три
- Автор
- Аки
- Серия
- «Системный химеролог»книга 1 из 2
О книге
Скончался я нелепо.
Да. Так заявляет человек, чья профессия двадцать лет была связана с животными. Мне ли не знать, насколько дурацкой бывает смерть. Был у меня, к слову, посетитель, кандидат наук, — и погиб он, вздумав похвастаться приятелям трюком своего шарпея с сосиской. Бросил он её, пёс подпрыгнул, а тот как раз на табуретке стоял...
Вот и планка у меня была немалая.
Но и её я сумел перепрыгнуть.
Начало книги
Глава 1. Счёт
На восьмой день после Прилива я впервые за месяц выспался.
Двенадцать часов подряд.
Проснулся в полдень, полежал, послушал, как во дворе стучат топорами, и минуты три испытывал ощущение, которого не испытывал с самой Земли.
Мне никуда не надо было бежать.
Я лежал на лавке в чужой избе, у меня не болели рёбра, у меня в казне было шестьсот двенадцать рублей, за окном отстраивали четыре двора, и никто в ближайшие сутки не собирался меня убивать.
Роскошь.
Я потом это ощущение вспоминал раза четыре за всю оставшуюся жизнь, и каждый раз с недоверием.
Кончилось оно в двадцать минут первого.
Кончилось оно вместе с Васькой, которая вошла в горницу с бумагой в руке и сказала:
— Сева. Считать будем?
Считали мы четыре часа.
Я потом много раз участвовал в советах, где решались судьбы уездов и уделов, и скажу честно: те четыре часа за столом с двенадцатилетней девчонкой, купцом с клеймом на лбу и одноногим воеводой были содержательнее половины из них.
Васька разложила листы.
Три штуки, склеенные, с колонками, разлинованными по линейке. Линейку ей сделал Сила из дубовой планки, и она с ней теперь не расставалась.
— Значит, так, — сказала она. — Смотри сюда.
ЕСТЬ.
Наличными: 612 рублей.
Из них, впрочем, сто восемьдесят уже расписаны: гвозди, стекло (я потребовал стекло, и меня чуть не убили за расточительство), железо, соль, зерно на посев и жалованье «Волчатам» — восемнадцати мужикам, которых Тихомир взял в постоянную дружину и которых надо было кормить и одевать.
Ядра на складе: семь крупных, тридцать четыре средних, двести восемнадцать малых.
По продажным ценам — три тысячи шестьсот.
По тем ценам, за которые их можно продать быстро и не отвечая на вопросы, — тысяча девятьсот.
— Разница — тысяча семьсот, — сказала Васька. — Это не цена. Это налог на то, что мы подозрительные.
Она это сказала совершенно спокойно, как констатируют погоду.
Мне двенадцатилетняя сестра объяснила понятие дисконта за риск.
Живой товар: сорок одна голова в клетках.
Кукиш прислал за ними на четвёртый день. Заплатил, как обещал, — не деньгами, а зачётом: снял с меня тысячу восемьсот, которые я был ему должен за ночную сделку.
То есть я эти сорок одну тварь вытащил из Прилива, выкормил, довёз — и получил за них ноль.
— Он тебя обыграл, — сказала Васька.
— Он меня не обыгрывал. Мы так договорились.
— Ты договорился до того, как узнал, сколько они стоят, — сказала Васька. — Это и называется обыграл.
Мельница: работает. За неполный месяц — четыре рубля двадцать гривен.
Практика: сорок-шестьдесят рублей в седмицу. Реально — тридцать восемь, потому что после Прилива я неделю работал бесплатно и по своим.
Договор с артелями: десятая доля. За месяц — сто девять рублей.
Патент имперского ловчего.
Стоимость: не считается. Но без него меня уже могли бы сжечь, так что Васька записала его в актив с пометкой «дорого».
ДОЛЖНЫ.
Вексель — 12 000 рублей. Срок первого травня.
Сорок шесть дней.
Ерофееву — 300. Одинцову — 400. Прочим — 480.
Артелям Ярыгина — 80.
Итого тысяча двести шестьдесят.
Плюс вексель.
Итого тринадцать тысяч двести шестьдесят.
— Сева, — сказала Васька. — У нас минус девять тысяч.
— Ты это уже говорила.
— Я говорила про месяц назад. А теперь я тебе скажу другое.
Она развернула ко мне третий лист.
— Смотри. Вот сколько мы зарабатываем в месяц. Мельница, практика, доля с артелей, ядра, если продавать понемногу.
Она провела линейкой.
— Двести восемьдесят рублей.
Я посмотрел на цифру.
— И?
— И, — сказала Васька, — чтобы отдать двенадцать тысяч, нам надо сорок три месяца. А у нас сорок шесть дней.
Она положила линейку.
— Так что мы не отдадим.
В горнице стало тихо.
Тихомир засопел.
Кузьма аккуратно поставил кружку и посмотрел в потолок.
А я сидел и думал.
Не о деньгах.
О том, что моя двенадцатилетняя сестра только что за четыре часа сделала то, чего в этом мире не делает ни один боярин: посчитала доходы, расходы и срок.
И получила честный ответ.
Который ей не нравился.
И она его всё равно сказала вслух.
— Васька, — сказал я. — Ты умница.
— Я знаю, — сказала она. — Только это не помогает.
— Ладно, — сказал я. — Кузьма. Что будет первого травня, если мы не заплатим?
Кузьма поёрзал.
— По уложению? Или по-настоящему?
— Сначала по уложению.
— По уложению — неустойка, — сказал Кузьма. — Шестая часть долга разом. Это две тысячи. И дальше по десятой части в месяц. Двенадцать сотен в месяц, боярин.
— То есть через год я должен буду двадцать восемь тысяч.
— Двадцать восемь четыреста, — сказала Васька, не поднимая головы.
— А потом?
— А потом описывают имущество, — сказал Кузьма. — Всё. Деревню, мельницу, скот, дом. Грамоту на Стигму — тоже, она имущество.
— А если имущества не хватит?
— А тогда, — сказал Кузьма, — вас продают.
Я поднял голову.
— В смысле продают?
— В прямом, — сказал Кузьма. — Не в холопы, вы боярин, боярина в холопы нельзя. Вас продают на службу. Держатель долга получает право требовать с вас службы, покуда не отработаете.
— Какой службы?
— Какой захочет, боярин, — сказал Кузьма. — Хоть в дружину. Хоть в ловчие. Хоть навоз возить, если ему смешно.
Пауза.
— Двадцать восемь тысяч, — сказал он. — Это, боярин, лет тридцать. Если по-божески.
Вот тут я наконец понял, что произошло седьмого лютня.
Кто-то заплатил Злат-двору десять тысяч триста за бумагу, по которой с меня нечего взять.
И все, включая меня, решили: значит, ему нужны не деньги, значит, ему нужен я мёртвый.
Нет.
Ему нужен я живой.
Работающий.
Тридцать лет.
— Кузьма, — сказал я. — Это не долг.
— А что?
— Это найм, — сказал я. — Оформленный как долг.
Кузьма Долгопятый очень медленно поставил кружку на стол.
— Мамой клянусь, — сказал он. — Боярин. Вы сейчас сказали то, до чего я семь лет не додумался.
— В смысле?
— В смысле у меня было четверо знакомых, — сказал Кузьма. — Хороших. Мастеровых. Один литейщик, один сукновал, двое стеклодувов.
Он загнул четыре пальца.
— Все четверо влезли в долг. Все четверо просрочили. И все четверо теперь работают. На хозяев, которых я никогда не видел.
Он посмотрел на меня.
— Я всегда думал, что им не повезло.
— Так, — сказал я и встал. — Тогда меняем задачу.
— Как это? — сказала Васька.
— Мы не будем искать двенадцать тысяч.
— А что будем?
— Будем искать того, кто их заплатил, — сказал я. — И спрашивать, зачем.
Васька подумала.
— Это дешевле, — согласилась она.
Дальше я озвучил план на месяц.
Я его писал два дня до этого, ночами, и переписывал трижды.
Первое. Стигма.
И вот тут была самая неприятная новость недели, и я её до совета не говорил никому.
Гнилой Лог перестал кормить.
Стигма I ранга «Гнилой Лог». Натяжение шва: 71%. Следующий Прилив: через 18 суток.
Раньше было одиннадцать дней между Приливами.
Стало девятнадцать.
Я снял восемьдесят один стежок — и Стигма перестала торопиться.
Она успокоилась.
Она стала здоровее.
И тварей в ней стало почти вдвое меньше.
— То есть, — медленно сказал Ярыгин, когда я это объяснил, — ты нашу дыру вылечил.
— Ну… да.
— И теперь в ней вдвое меньше добычи.
— Да.
— И мы вдвое меньше зарабатываем.
— Да, — сказал я.
Ярыгин почесал в затылке.
— Лекарь, — сказал он. — Ты, конечно, головастый. Но иногда ты дурак.
Это, кстати, была очень важная минута.
Потому что я в ней впервые столкнулся с тем, с чем потом сталкивался ещё сто раз.
Я сделал хорошо.
Объективно, безусловно хорошо: шов перестал рваться, Приливы стали реже, деревня стала безопаснее.
И от этого пятьдесят один человек стал беднее.
Мне за это никто не сказал спасибо.
И, если честно, было за что не сказать.
— Значит, так, — сказал я. — Мы теряем на Логу примерно половину. Значит, нужна вторая Стигма.
— Где ты её возьмёшь? — сказал Тихомир.
— Кузьма. Сколько Стигм в уезде?
— Три, где промышляют, — сказал Кузьма. — Ваш Лог. Малые Броды — там артель сидит, там всё поделено. И Костяной Овраг.
— Костяной Овраг чей?
Кузьма помолчал.
— Ничей, боярин, — сказал он.
— Как это ничей?
— А вот так. Он бурый.
Второе. Прошка.
Я об этом на совете не говорил.
Я об этом вообще ни с кем не говорил, кроме Васьки, и то потому, что она сама влезла.
В подполе у меня в ящике с соломой лежал костяной каркас.
Череп, позвоночник, рёбра, часть таза, обе бедренные, левая плечевая с наросшей на ней костяной пластиной.
И воротник от жилета с одной пуговицей, который я туда положил сверху, потому что не знал, куда его девать.
Я к этому ящику спускался каждый вечер.
И каждый вечер система выдавала одно и то же:
Объект: костный каркас (человек, муж., 60 л.).
Пригодность в качестве основы: НЕТ (масса менее 15% нормы).
Пригодность в качестве компонента: да.
«Пригодность в качестве компонента».
То есть я могу разобрать Прохора Ильича на детали и вставить в кого-нибудь другого.
Спасибо.
Очень содержательно.
Третье. Приказ.
Ольга уехала вчера утром. Первое донесение она отправила в Приказ в первый же день, едва приехав.
С тех пор — ничего.
И вот это меня беспокоило сильнее всего остального.
Потому что я уже начал понимать, как устроен этот мир.
В нём медленно не значит никогда.
В нём медленно значит: бумага идёт по инстанциям, и когда дойдёт, приедут не спрашивать.
Совет разошёлся в шестом часу.
Я вышел на крыльцо.
Деревня стучала. Отстраивали Фомин двор — сруб уже стоял под крышу, мужики тесали слеги, кто-то ругался. Пахло свежей щепой.
По улице шла баба с коромыслом.
Мишка Пахомов, четырнадцати лет, с кривым носом, гонял вдоль плетня Кабысдоха палкой. Кабысдох делал вид, что боится, и валился на спину.
Жизнь шла.
— Барин, — сказала Купава, подходя.
— М?
— Ты чего мрачный? Ты ж выспался.
— Я думаю.
— О чём?
Я подумал, стоит ли говорить.
Решил, что стоит. Я к тому моменту уже понял, что с ней имеет смысл говорить о деле.
— Купава. Я месяц назад был нищий, — сказал я. — У меня было сорок один рубль и четверо голодных.
— Ну.
— Сейчас у меня деревня, мельница, полтораста человек и патент. И я должен тринадцать тысяч.
Я посмотрел на неё.
— Знаешь, что это значит?
— Что?
— Что месяц назад меня можно было убить, — сказал я. — А теперь меня можно разорить. И это дешевле, тише и надёжнее.
Купава подумала.
— Барин, — сказала она.
— Да?
— А зачем ты про это думаешь весь день?
— В смысле?
— Ты весь день сидишь и думаешь про то, чего ещё нет, — сказала Купава. — А у тебя во дворе четвёртый день лежат две бочки желёз, и они портятся.
Я замер.
— Что?
— Железы, — терпеливо повторила она. — Ты после Прилива велел собрать и в подпол снести. Их снесли. Двенадцать пудов. Они лежат.
— Свежие?
— Мороженые, — сказала Купава. — Ты сам велел морозить.
Двенадцать пудов свежемороженых желёз.
Кузьма говорил: за свежую железу маги дают три рубля. За очень свежую — пять.
Я быстро посчитал.
Двенадцать пудов — это, если по три фунта на железу, около ста шестидесяти штук.
По три рубля — четыреста восемьдесят.
По пять — восемьсот.
— Купава, — сказал я. — Я тебя обожаю.
— Знаю, — сказала она. — Ты вечно про это вслух говоришь и ничего не делаешь.
И вот тут во двор въехали.
Я услышал раньше, чем увидел: конь шёл шагом, ровно, и всадник был один.
Я обернулся.
К крыльцу подъезжал человек в дорожном.
Не в стёганке. Не в кафтане с меховой оторочкой. В простом сером дорожном плаще, застёгнутом на две пряжки, и в сапогах, которые были хорошие, но нечищеные.
Лет сорока пяти.
Худой. Прямой.
С кожаной сумкой на боку.
Он остановил коня в шести шагах от крыльца, посмотрел на дом, потом на сарай, потом на меня.
И сделал странную вещь.
Он посчитал.
Я это увидел совершенно ясно: он окинул взглядом двор от угла до угла и шевельнул губами. Раз, два, три.
Он мерил расстояние.
— Всеволод Ратиборович Волохов? — сказал он.
Голос был ровный, суховатый, с той особой чёткостью, с которой говорят люди, привыкшие диктовать.
— Он самый.
— Ворожеев Аникей Кузьмич. Приказ Чистого Слова, дознаватель первого разряда.
Он слез с коня.
Не спрыгнул — именно слез, аккуратно, придерживаясь за луку. Немолодой уже.
И протянул мне бумагу.
Особь: человек, самец, 46 лет.
Упитанность: ниже нормы.
Патологии: язвенная болезнь желудка (активная фаза), близорукость лёгкой степени, застарелый перелом левой ключицы.
Дар: отсутствует.
Слабые точки: желудок (болевой синдром), левое плечо.
Примечание: пульс 58. Реакция на стресс: отсутствует.
Пятьдесят восемь.
У Пафнутия было шестьдесят два.
У этого — пятьдесят восемь.
Я взял бумагу.
Бумага была короткая.
«Предписание. Дознавателю первого разряда Ворожееву А. К. надлежит провести полное дознание по обстоятельствам, изложенным в донесении дознавателя второго разряда Ланской О. Р., с выездом на место, с правом осмотра, опроса и изъятия».
И печать.
Я посмотрел на печать очень внимательно.
Двуглавая птица в круге.
Без точек.
— С правом изъятия чего? — спросил я.
— Всего, — сказал Аникей Кузьмич. — Бумаг, предметов, животных, людей.
Он забрал предписание обратно, сложил и убрал в сумку.
— Не пугайтесь, — сказал он. — Это стандартная формулировка. Я за двадцать один год ни разу не изымал людей.
Пауза.
— Дважды изымал животных, — добавил он честно.
Я стоял на крыльце и смотрел на него.
И — вот что странно — я в ту минуту не испугался.
Я почувствовал что-то другое.
Я почувствовал уважение.
Потому что передо мной стоял человек, который приехал один. Без охраны. Без шестерых с саблями. Без крика «именем Приказа».
Приехал, слез с коня, представился и показал бумагу.
Так приезжает не каратель.
Так приезжает специалист.
— Аникей Кузьмич, — сказал я. — Вы с дороги. Голодный?
Он подумал.
— Голодный, — сказал он. — Но есть не буду.
— Почему?
— Желудок, — сказал Аникей Ворожеев. — Мне нельзя жирного, острого и на ночь.
— А что можно?
— Каша на воде, — сказал он с некоторой тоской. — И то не всякая.
Я его накормил.
Кашей на воде, слизистой, разваренной, с ложкой топлёного масла — я настоял на масле, объяснив, что при язве масло не враг, враг — кислое и грубое.
Он съел молча.
Потом сказал:
— Благодарю. Не болело.
— И не будет, если вы бросите пить на голодный желудок.
Он поднял на меня глаза.
— Я не пью.
— Пьёте, — сказал я. — По вечерам. Понемногу, для сна. И вам после этого лучше на полчаса и хуже на всю ночь.
Аникей Кузьмич Ворожеев положил ложку.
— Откуда вы знаете? — сказал он.
— Я лекарь.
— Вы скотский лекарь.
— У скотины такой же желудок, — сказал я. — Только она не врёт про то, сколько выпила.
Он смотрел на меня, наверное, секунд десять.
А потом достал из сумки книжечку — маленькую, в кожаной обложке, с карандашом на шнурке.
И записал.
— Что вы записали? — спросил я.
— Что вы наблюдательны, — сказал Аникей Кузьмич. — И что вы этим пользуетесь, чтобы располагать к себе.
Он закрыл книжечку.
— Это не упрёк, Всеволод Ратиборович. Это метод. Я записываю всё.
— Теперь по делу, — сказал он. — Я буду у вас долго.
— Сколько?
— Пока не закончу. Может, седмицу. Может, два месяца.
Он аккуратно вытер рот.
— Я не буду вам мешать. Я не буду вас задерживать, запрещать и запугивать — это не работает и портит показания. Я буду ходить, смотреть, спрашивать и записывать.
— А потом?
— А потом я напишу вывод, — сказал Аникей Кузьмич. — И вывод будет верный. Я за двадцать один год ошибся четыре раза, и все четыре ошибки помню наизусть.
Он посмотрел на меня очень спокойно.
— Поэтому давайте так. Не мешайте мне работать, и я не буду мешать вам. Договорились?
Я взвесил.
Врать ему было бесполезно — я это понял по первым же пяти минутам.
Прятать было поздно: он приехал сюда, где сорок человек видели Прошку и где полтораста видели Тихона и Кабысдоха в бою.
— Договорились, — сказал я.
— Хорошо, — сказал Аникей Кузьмич.
Он встал.
— Тогда первый вопрос, если позволите. Я его задам сразу, чтобы не тянуть.
— Задавайте.
Он посмотрел мне в лицо.
— У вас на дворе, в сарае, сидит существо, которое держит в руках рогатину, — сказал он. — Я его видел, когда въезжал. Оно стояло у стены и не шевелилось.
Пауза.
— Что это?
Я сказал бы, что у меня в этот момент похолодело внутри.
Но нет.
У меня внутри стало очень чисто и очень ясно — как всегда, когда пути назад больше нет и остаётся только работать с тем, что есть.
— Аникей Кузьмич, — сказал я. — Вы уверены, что хотите услышать ответ?
— Я двадцать один год езжу по таким дворам, — сказал он. — Я всегда хочу услышать ответ.
— Почему?
Он подумал.
— Потому что мне интересно, — сказал дознаватель первого разряда Аникей Кузьмич Ворожеев. — Это, знаете ли, довольно редкая причина для моей работы.
Он открыл книжечку.
— Итак?
Серия «Системный химеролог»
-
1
Отдел тривы здесь
- 2
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Отдел три» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

