Отдел три

Карточка книги Завершена
Автор
Аки
Серия
«Системный химеролог»книга 1 из 2
7глав
≈ 40страниц
107 тыс.знаков
Русскийязык
20.11.2026добавлена
2просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Скончался я нелепо.

Да. Так заявляет человек, чья профессия двадцать лет была связана с животными. Мне ли не знать, насколько дурацкой бывает смерть. Был у меня, к слову, посетитель, кандидат наук, — и погиб он, вздумав похвастаться приятелям трюком своего шарпея с сосиской. Бросил он её, пёс подпрыгнул, а тот как раз на табуретке стоял...

Вот и планка у меня была немалая.

Но и её я сумел перепрыгнуть.

Начало книги

Глава 1. Счёт

На восьмой день после Прилива я впервые за месяц выспался.

Двенадцать часов подряд.

Проснулся в полдень, полежал, послушал, как во дворе стучат топорами, и минуты три испытывал ощущение, которого не испытывал с самой Земли.

Мне никуда не надо было бежать.

Я лежал на лавке в чужой избе, у меня не болели рёбра, у меня в казне было шестьсот двенадцать рублей, за окном отстраивали четыре двора, и никто в ближайшие сутки не собирался меня убивать.

Роскошь.

Я потом это ощущение вспоминал раза четыре за всю оставшуюся жизнь, и каждый раз с недоверием.

Кончилось оно в двадцать минут первого.

Кончилось оно вместе с Васькой, которая вошла в горницу с бумагой в руке и сказала:

— Сева. Считать будем?

Считали мы четыре часа.

Я потом много раз участвовал в советах, где решались судьбы уездов и уделов, и скажу честно: те четыре часа за столом с двенадцатилетней девчонкой, купцом с клеймом на лбу и одноногим воеводой были содержательнее половины из них.

Васька разложила листы.

Три штуки, склеенные, с колонками, разлинованными по линейке. Линейку ей сделал Сила из дубовой планки, и она с ней теперь не расставалась.

— Значит, так, — сказала она. — Смотри сюда.

ЕСТЬ.

Наличными: 612 рублей.

Из них, впрочем, сто восемьдесят уже расписаны: гвозди, стекло (я потребовал стекло, и меня чуть не убили за расточительство), железо, соль, зерно на посев и жалованье «Волчатам» — восемнадцати мужикам, которых Тихомир взял в постоянную дружину и которых надо было кормить и одевать.

Ядра на складе: семь крупных, тридцать четыре средних, двести восемнадцать малых.

По продажным ценам — три тысячи шестьсот.

По тем ценам, за которые их можно продать быстро и не отвечая на вопросы, — тысяча девятьсот.

— Разница — тысяча семьсот, — сказала Васька. — Это не цена. Это налог на то, что мы подозрительные.

Она это сказала совершенно спокойно, как констатируют погоду.

Мне двенадцатилетняя сестра объяснила понятие дисконта за риск.

Живой товар: сорок одна голова в клетках.

Кукиш прислал за ними на четвёртый день. Заплатил, как обещал, — не деньгами, а зачётом: снял с меня тысячу восемьсот, которые я был ему должен за ночную сделку.

То есть я эти сорок одну тварь вытащил из Прилива, выкормил, довёз — и получил за них ноль.

— Он тебя обыграл, — сказала Васька.

— Он меня не обыгрывал. Мы так договорились.

— Ты договорился до того, как узнал, сколько они стоят, — сказала Васька. — Это и называется обыграл.

Мельница: работает. За неполный месяц — четыре рубля двадцать гривен.

Практика: сорок-шестьдесят рублей в седмицу. Реально — тридцать восемь, потому что после Прилива я неделю работал бесплатно и по своим.

Договор с артелями: десятая доля. За месяц — сто девять рублей.

Патент имперского ловчего.

Стоимость: не считается. Но без него меня уже могли бы сжечь, так что Васька записала его в актив с пометкой «дорого».

ДОЛЖНЫ.

Вексель — 12 000 рублей. Срок первого травня.

Сорок шесть дней.

Ерофееву — 300. Одинцову — 400. Прочим — 480.

Артелям Ярыгина — 80.

Итого тысяча двести шестьдесят.

Плюс вексель.

Итого тринадцать тысяч двести шестьдесят.

— Сева, — сказала Васька. — У нас минус девять тысяч.

— Ты это уже говорила.

— Я говорила про месяц назад. А теперь я тебе скажу другое.

Она развернула ко мне третий лист.

— Смотри. Вот сколько мы зарабатываем в месяц. Мельница, практика, доля с артелей, ядра, если продавать понемногу.

Она провела линейкой.

— Двести восемьдесят рублей.

Я посмотрел на цифру.

— И?

— И, — сказала Васька, — чтобы отдать двенадцать тысяч, нам надо сорок три месяца. А у нас сорок шесть дней.

Она положила линейку.

— Так что мы не отдадим.

В горнице стало тихо.

Тихомир засопел.

Кузьма аккуратно поставил кружку и посмотрел в потолок.

А я сидел и думал.

Не о деньгах.

О том, что моя двенадцатилетняя сестра только что за четыре часа сделала то, чего в этом мире не делает ни один боярин: посчитала доходы, расходы и срок.

И получила честный ответ.

Который ей не нравился.

И она его всё равно сказала вслух.

— Васька, — сказал я. — Ты умница.

— Я знаю, — сказала она. — Только это не помогает.

— Ладно, — сказал я. — Кузьма. Что будет первого травня, если мы не заплатим?

Кузьма поёрзал.

— По уложению? Или по-настоящему?

— Сначала по уложению.

— По уложению — неустойка, — сказал Кузьма. — Шестая часть долга разом. Это две тысячи. И дальше по десятой части в месяц. Двенадцать сотен в месяц, боярин.

— То есть через год я должен буду двадцать восемь тысяч.

— Двадцать восемь четыреста, — сказала Васька, не поднимая головы.

— А потом?

— А потом описывают имущество, — сказал Кузьма. — Всё. Деревню, мельницу, скот, дом. Грамоту на Стигму — тоже, она имущество.

— А если имущества не хватит?

— А тогда, — сказал Кузьма, — вас продают.

Я поднял голову.

— В смысле продают?

— В прямом, — сказал Кузьма. — Не в холопы, вы боярин, боярина в холопы нельзя. Вас продают на службу. Держатель долга получает право требовать с вас службы, покуда не отработаете.

— Какой службы?

— Какой захочет, боярин, — сказал Кузьма. — Хоть в дружину. Хоть в ловчие. Хоть навоз возить, если ему смешно.

Пауза.

— Двадцать восемь тысяч, — сказал он. — Это, боярин, лет тридцать. Если по-божески.

Вот тут я наконец понял, что произошло седьмого лютня.

Кто-то заплатил Злат-двору десять тысяч триста за бумагу, по которой с меня нечего взять.

И все, включая меня, решили: значит, ему нужны не деньги, значит, ему нужен я мёртвый.

Нет.

Ему нужен я живой.

Работающий.

Тридцать лет.

— Кузьма, — сказал я. — Это не долг.

— А что?

— Это найм, — сказал я. — Оформленный как долг.

Кузьма Долгопятый очень медленно поставил кружку на стол.

— Мамой клянусь, — сказал он. — Боярин. Вы сейчас сказали то, до чего я семь лет не додумался.

— В смысле?

— В смысле у меня было четверо знакомых, — сказал Кузьма. — Хороших. Мастеровых. Один литейщик, один сукновал, двое стеклодувов.

Он загнул четыре пальца.

— Все четверо влезли в долг. Все четверо просрочили. И все четверо теперь работают. На хозяев, которых я никогда не видел.

Он посмотрел на меня.

— Я всегда думал, что им не повезло.

— Так, — сказал я и встал. — Тогда меняем задачу.

— Как это? — сказала Васька.

— Мы не будем искать двенадцать тысяч.

— А что будем?

— Будем искать того, кто их заплатил, — сказал я. — И спрашивать, зачем.

Васька подумала.

— Это дешевле, — согласилась она.

Дальше я озвучил план на месяц.

Я его писал два дня до этого, ночами, и переписывал трижды.

Первое. Стигма.

И вот тут была самая неприятная новость недели, и я её до совета не говорил никому.

Гнилой Лог перестал кормить.

Стигма I ранга «Гнилой Лог». Натяжение шва: 71%. Следующий Прилив: через 18 суток.

Раньше было одиннадцать дней между Приливами.

Стало девятнадцать.

Я снял восемьдесят один стежок — и Стигма перестала торопиться.

Она успокоилась.

Она стала здоровее.

И тварей в ней стало почти вдвое меньше.

— То есть, — медленно сказал Ярыгин, когда я это объяснил, — ты нашу дыру вылечил.

— Ну… да.

— И теперь в ней вдвое меньше добычи.

— Да.

— И мы вдвое меньше зарабатываем.

— Да, — сказал я.

Ярыгин почесал в затылке.

— Лекарь, — сказал он. — Ты, конечно, головастый. Но иногда ты дурак.

Это, кстати, была очень важная минута.

Потому что я в ней впервые столкнулся с тем, с чем потом сталкивался ещё сто раз.

Я сделал хорошо.

Объективно, безусловно хорошо: шов перестал рваться, Приливы стали реже, деревня стала безопаснее.

И от этого пятьдесят один человек стал беднее.

Мне за это никто не сказал спасибо.

И, если честно, было за что не сказать.

— Значит, так, — сказал я. — Мы теряем на Логу примерно половину. Значит, нужна вторая Стигма.

— Где ты её возьмёшь? — сказал Тихомир.

— Кузьма. Сколько Стигм в уезде?

— Три, где промышляют, — сказал Кузьма. — Ваш Лог. Малые Броды — там артель сидит, там всё поделено. И Костяной Овраг.

— Костяной Овраг чей?

Кузьма помолчал.

— Ничей, боярин, — сказал он.

— Как это ничей?

— А вот так. Он бурый.

Второе. Прошка.

Я об этом на совете не говорил.

Я об этом вообще ни с кем не говорил, кроме Васьки, и то потому, что она сама влезла.

В подполе у меня в ящике с соломой лежал костяной каркас.

Череп, позвоночник, рёбра, часть таза, обе бедренные, левая плечевая с наросшей на ней костяной пластиной.

И воротник от жилета с одной пуговицей, который я туда положил сверху, потому что не знал, куда его девать.

Я к этому ящику спускался каждый вечер.

И каждый вечер система выдавала одно и то же:

Объект: костный каркас (человек, муж., 60 л.).

Пригодность в качестве основы: НЕТ (масса менее 15% нормы).

Пригодность в качестве компонента: да.

«Пригодность в качестве компонента».

То есть я могу разобрать Прохора Ильича на детали и вставить в кого-нибудь другого.

Спасибо.

Очень содержательно.

Третье. Приказ.

Ольга уехала вчера утром. Первое донесение она отправила в Приказ в первый же день, едва приехав.

С тех пор — ничего.

И вот это меня беспокоило сильнее всего остального.

Потому что я уже начал понимать, как устроен этот мир.

В нём медленно не значит никогда.

В нём медленно значит: бумага идёт по инстанциям, и когда дойдёт, приедут не спрашивать.

Совет разошёлся в шестом часу.

Я вышел на крыльцо.

Деревня стучала. Отстраивали Фомин двор — сруб уже стоял под крышу, мужики тесали слеги, кто-то ругался. Пахло свежей щепой.

По улице шла баба с коромыслом.

Мишка Пахомов, четырнадцати лет, с кривым носом, гонял вдоль плетня Кабысдоха палкой. Кабысдох делал вид, что боится, и валился на спину.

Жизнь шла.

— Барин, — сказала Купава, подходя.

— М?

— Ты чего мрачный? Ты ж выспался.

— Я думаю.

— О чём?

Я подумал, стоит ли говорить.

Решил, что стоит. Я к тому моменту уже понял, что с ней имеет смысл говорить о деле.

— Купава. Я месяц назад был нищий, — сказал я. — У меня было сорок один рубль и четверо голодных.

— Ну.

— Сейчас у меня деревня, мельница, полтораста человек и патент. И я должен тринадцать тысяч.

Я посмотрел на неё.

— Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что месяц назад меня можно было убить, — сказал я. — А теперь меня можно разорить. И это дешевле, тише и надёжнее.

Купава подумала.

— Барин, — сказала она.

— Да?

— А зачем ты про это думаешь весь день?

— В смысле?

— Ты весь день сидишь и думаешь про то, чего ещё нет, — сказала Купава. — А у тебя во дворе четвёртый день лежат две бочки желёз, и они портятся.

Я замер.

— Что?

— Железы, — терпеливо повторила она. — Ты после Прилива велел собрать и в подпол снести. Их снесли. Двенадцать пудов. Они лежат.

— Свежие?

— Мороженые, — сказала Купава. — Ты сам велел морозить.

Двенадцать пудов свежемороженых желёз.

Кузьма говорил: за свежую железу маги дают три рубля. За очень свежую — пять.

Я быстро посчитал.

Двенадцать пудов — это, если по три фунта на железу, около ста шестидесяти штук.

По три рубля — четыреста восемьдесят.

По пять — восемьсот.

— Купава, — сказал я. — Я тебя обожаю.

— Знаю, — сказала она. — Ты вечно про это вслух говоришь и ничего не делаешь.

И вот тут во двор въехали.

Я услышал раньше, чем увидел: конь шёл шагом, ровно, и всадник был один.

Я обернулся.

К крыльцу подъезжал человек в дорожном.

Не в стёганке. Не в кафтане с меховой оторочкой. В простом сером дорожном плаще, застёгнутом на две пряжки, и в сапогах, которые были хорошие, но нечищеные.

Лет сорока пяти.

Худой. Прямой.

С кожаной сумкой на боку.

Он остановил коня в шести шагах от крыльца, посмотрел на дом, потом на сарай, потом на меня.

И сделал странную вещь.

Он посчитал.

Я это увидел совершенно ясно: он окинул взглядом двор от угла до угла и шевельнул губами. Раз, два, три.

Он мерил расстояние.

— Всеволод Ратиборович Волохов? — сказал он.

Голос был ровный, суховатый, с той особой чёткостью, с которой говорят люди, привыкшие диктовать.

— Он самый.

— Ворожеев Аникей Кузьмич. Приказ Чистого Слова, дознаватель первого разряда.

Он слез с коня.

Не спрыгнул — именно слез, аккуратно, придерживаясь за луку. Немолодой уже.

И протянул мне бумагу.

Особь: человек, самец, 46 лет.

Упитанность: ниже нормы.

Патологии: язвенная болезнь желудка (активная фаза), близорукость лёгкой степени, застарелый перелом левой ключицы.

Дар: отсутствует.

Слабые точки: желудок (болевой синдром), левое плечо.

Примечание: пульс 58. Реакция на стресс: отсутствует.

Пятьдесят восемь.

У Пафнутия было шестьдесят два.

У этого — пятьдесят восемь.

Я взял бумагу.

Бумага была короткая.

«Предписание. Дознавателю первого разряда Ворожееву А. К. надлежит провести полное дознание по обстоятельствам, изложенным в донесении дознавателя второго разряда Ланской О. Р., с выездом на место, с правом осмотра, опроса и изъятия».

И печать.

Я посмотрел на печать очень внимательно.

Двуглавая птица в круге.

Без точек.

— С правом изъятия чего? — спросил я.

— Всего, — сказал Аникей Кузьмич. — Бумаг, предметов, животных, людей.

Он забрал предписание обратно, сложил и убрал в сумку.

— Не пугайтесь, — сказал он. — Это стандартная формулировка. Я за двадцать один год ни разу не изымал людей.

Пауза.

— Дважды изымал животных, — добавил он честно.

Я стоял на крыльце и смотрел на него.

И — вот что странно — я в ту минуту не испугался.

Я почувствовал что-то другое.

Я почувствовал уважение.

Потому что передо мной стоял человек, который приехал один. Без охраны. Без шестерых с саблями. Без крика «именем Приказа».

Приехал, слез с коня, представился и показал бумагу.

Так приезжает не каратель.

Так приезжает специалист.

— Аникей Кузьмич, — сказал я. — Вы с дороги. Голодный?

Он подумал.

— Голодный, — сказал он. — Но есть не буду.

— Почему?

— Желудок, — сказал Аникей Ворожеев. — Мне нельзя жирного, острого и на ночь.

— А что можно?

— Каша на воде, — сказал он с некоторой тоской. — И то не всякая.

Я его накормил.

Кашей на воде, слизистой, разваренной, с ложкой топлёного масла — я настоял на масле, объяснив, что при язве масло не враг, враг — кислое и грубое.

Он съел молча.

Потом сказал:

— Благодарю. Не болело.

— И не будет, если вы бросите пить на голодный желудок.

Он поднял на меня глаза.

— Я не пью.

— Пьёте, — сказал я. — По вечерам. Понемногу, для сна. И вам после этого лучше на полчаса и хуже на всю ночь.

Аникей Кузьмич Ворожеев положил ложку.

— Откуда вы знаете? — сказал он.

— Я лекарь.

— Вы скотский лекарь.

— У скотины такой же желудок, — сказал я. — Только она не врёт про то, сколько выпила.

Он смотрел на меня, наверное, секунд десять.

А потом достал из сумки книжечку — маленькую, в кожаной обложке, с карандашом на шнурке.

И записал.

— Что вы записали? — спросил я.

— Что вы наблюдательны, — сказал Аникей Кузьмич. — И что вы этим пользуетесь, чтобы располагать к себе.

Он закрыл книжечку.

— Это не упрёк, Всеволод Ратиборович. Это метод. Я записываю всё.

— Теперь по делу, — сказал он. — Я буду у вас долго.

— Сколько?

— Пока не закончу. Может, седмицу. Может, два месяца.

Он аккуратно вытер рот.

— Я не буду вам мешать. Я не буду вас задерживать, запрещать и запугивать — это не работает и портит показания. Я буду ходить, смотреть, спрашивать и записывать.

— А потом?

— А потом я напишу вывод, — сказал Аникей Кузьмич. — И вывод будет верный. Я за двадцать один год ошибся четыре раза, и все четыре ошибки помню наизусть.

Он посмотрел на меня очень спокойно.

— Поэтому давайте так. Не мешайте мне работать, и я не буду мешать вам. Договорились?

Я взвесил.

Врать ему было бесполезно — я это понял по первым же пяти минутам.

Прятать было поздно: он приехал сюда, где сорок человек видели Прошку и где полтораста видели Тихона и Кабысдоха в бою.

— Договорились, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Аникей Кузьмич.

Он встал.

— Тогда первый вопрос, если позволите. Я его задам сразу, чтобы не тянуть.

— Задавайте.

Он посмотрел мне в лицо.

— У вас на дворе, в сарае, сидит существо, которое держит в руках рогатину, — сказал он. — Я его видел, когда въезжал. Оно стояло у стены и не шевелилось.

Пауза.

— Что это?

Я сказал бы, что у меня в этот момент похолодело внутри.

Но нет.

У меня внутри стало очень чисто и очень ясно — как всегда, когда пути назад больше нет и остаётся только работать с тем, что есть.

— Аникей Кузьмич, — сказал я. — Вы уверены, что хотите услышать ответ?

— Я двадцать один год езжу по таким дворам, — сказал он. — Я всегда хочу услышать ответ.

— Почему?

Он подумал.

— Потому что мне интересно, — сказал дознаватель первого разряда Аникей Кузьмич Ворожеев. — Это, знаете ли, довольно редкая причина для моей работы.

Он открыл книжечку.

— Итак?

Серия «Системный химеролог»

  1. 1
    Отдел тривы здесь
  2. 2

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Отдел три» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.