Меняя Судьбу
- Автор
- Руслан Муха
- Серия
- «Воронов дар»книга 4 из 4
О книге
Он уходил, убеждённый, что жизнь растрачена понапрасну. Умирая, он знал: всё потеряно.
Однако ему выпало вернуться в прошлое. Теперь открыта возможность иначе выстроить жизнь, искупить былые ошибки, а важнее всего — защитить родных. Только время не жалует попыток управлять его течением, и неужели лёгок тот путь, где предстоит биться с самой судьбой?
Начало книги
«Осень»
«Осень» Глава 1 Князь Варганский или последний из рода Ворон кружил в небе. Не обычная ворона, которых в этих местах было навалом, а самый настоящий ворон. Откуда он здесь, в этих краях? Чёрный, будто кусок ночи, протыкающий насквозь пронзительно-голубое небо. Ворон ждал меня, я точно знал, что он прилетел за мной. Моя кончина близка. Раскуроченная ламель панциря, зияющая и неестественно пузырящаяся рана на груди — все не оставляло и капли надежды. Выжигающая меня изнутри пуля, начинённая мертвой ойрой — именно она лишала даже малейших шансов на исцеление. Боли я не ощущал, хотя почему-то очень хотелось ее почувствовать. Чтобы жгло, чтобы рвало на части, чтобы опрокинуло в беспамятство… Но панцирь всадил в меня весь запас живицы, что имелся, и теперь я ничего не чувствовал. Собственная регенерация не могла заживить раны, обернуться в волка я не мог, а живица попросту сделала из меня обездвиженное бревно. Тот, кто выстрелил, знал, что так просто меня не убить. Поэтому пули начинили мёртвой ойрой. И это сделал кто-то из своих — сомнений не было, мятежники не подобрались бы так близко к нашему лагерю. Бесовское отродье! Выстрелил исподтишка так, что я даже разглядеть не успел. Смешно, но злился я на этого предателя как-то не всерьёз. Меня убил мой же подчиненный — как пить дать. Сам змею на груди пригрел. Перебрал в голове лица солдат, попытался вспомнить последние приказы, выговоры. Может, кого и обидел? И — вот же скотство! Ничего подобного не смог припомнить. Ни проступков, повлекших замечания, ни злых взглядов, вообще ничего. Значит, за мою смерть заплатили. Наверняка так. Псу Императора немало народу желало смерти. Ну и поделом мне! Знал, что в конце концов этим все и кончится. Слишком быстро я взлетел до звания генерала, слишком дерзко жил и слишком много нажил врагов. А больше ничего и не нажил. Я проиграл, потеряв всё: и свою славу, и месть, и даже жизнь. Кроме этого ничего у меня не было. И после меня ничего не останется. Усмехнулся собственным мыслям — только ведь хотел остепениться. Думал: задавим мятеж, вернусь домой, подам в отставку, позову Катюшу замуж, детишек нарожаем. И на, тебе! Мертвая ойра в груди. Обидно было умирать вот так. Злился я на себя, корил себя, понимал, что уже ничего не изменить. Всю жизнь посвятил поискам того, кто заслужил моей мести, но так и не нашел виновного. Искал неведомого врага, убившего моих родителей и сломавшего мне жизнь. Искал, искал… из-за этого не завел семью, не заимел детей, ничего не сделал и никого после себя не оставил. Земли княжества распродали, пока я воевал, родовое древо сожгли вместе с Вороновым Гнездом во время очередного восстания. Ни княжества, ни рода. Ни-че-го. И род Гарванов умрет вместе со мной — последним его представителем. Теперь только и остается смотреть, как символ рода — ворон медленно кружит в пронзительно голубой синеве. Он заберёт меня в Ирий, унесет на своих крыльях к предкам, и тогда моя душа успокоится. Если, конечно же, предки меня не проклянут и не изгонят, за то, что я так бездарно растратил жизнь и ничего не сделал для рода. Вдруг ворон, стремительно описав круг, устремился вниз, прямиком ко мне. Неужели начнет клевать живьем? Нет, ворон ворона узнает, ворон ворона не тронет. Вспомнил почему-то Гарыча, жившего у нас в башне воронятни. Может быть это и есть мой старинный друг? Прилетел со мной проститься? Нет, любимого ворона семьи давным-давно нет, этот хоть и был на него похож, но он не мог им быть. Ворон приземлился прямиком на мою грудь, правая лапа едва не угодила в окровавленную рану. Ворон задумчиво наклонил голову набок и уставился на меня блестящими черными глазами. Я безотрывно смотрел на него, что-то было в его глазах такое — завораживающее. Ворон резко перескочил на наручи панциря, заставив меня вслед повернуть голову. Его когти скребли по черной матовой броне, и он вдруг взял и клюнул меня в запястье. Какое-то притупленное изумление — я сразу же ощутил, что он клюнул в браслет. В тот проклятый браслет, из-за которого я однажды в порыве гнева и отчаянья едва не отрубил себе руку. Двадцать пять лет я не мог снять браслет, и вот вдруг прилетел ворон, клюнул — и темные деревянные бусины осыпались с кожаного шнурка. Ощутил облегчение. Ворон снова уставился на меня, склонил голову, приблизившись к лицу, и так внимательно, испытующе заглянул в глаза, словно бы ждал от меня каких-то слов. Но нет — наверняка он ждал последнего вздоха, последнего удара сердца. Зла на ворона не держал. Теперь я просто добыча. Толчки в груди становились все более редкими и слабыми, навалилась слабость и безразличие. Теперь лик ворона, нависший надо мной, затмил все вокруг. Кажется, даже небо потемнело и слилось с его чернотой. А может, я просто слишком долго умирал и уже наступила ночь? Тихо так стало, безмолвно, пусто. Не ощущал я ни запаха сочной весенней травы, ни дуновение ветерка, ни касаний ворона, который — я видел, но не чувствовал — положил мне лапу на щеку, будто бы хотел утешить, хотел сказать, что все закончилось. А затем чёрные глаза ворона слились с нависающим над нами мраком и я, наконец, провалился в глубокую и такую мягкую и уютную тьму. * * * Сердце колотилось словно взбесившейся механизм. Чужие голоса, запахи, шаги. Все это уже было. Все снова повторяется. Это сон — я твердо отдавал себе отчет, что это мне просто снится. Но это было не простая игра подсознания, а реальные воспоминания. Этот кошмар преследовал меня на протяжении всей жизни: «Люди в чёрных одеждах, их лица скрывают треугольные, остроконечные маски, оставляющие видимыми только глаза. Холодно. Почему-то в эту августовскую ночь по-осеннему холодно. Я хочу обернуться, призываю ипостась волка, но та дрянь, которой регулярно опаивали меня родители по наставлению врача Крюгена, не позволила перекинуться в зверя. Я выбегаю на лестницу и в ужасе замираю. Грубые голоса, топот тяжелых ботинок. Сколько их? Десять, пятнадцать? Может быть гораздо меньше, но они повсюду. Мне кажется, что они повсюду. Взгляд улавливает кусок длиной серой юбки, пухлые щиколотки, выглядывающие из-под нее. Я немного подаюсь назад и вижу тело домработницы, вывернутое в неестественной позе и лежащее в луже крови. Анфиса их увидела первой, а я тогда впервые увидел покойника. За плечо меня внезапно хватает учитель: — Княжич, нужно спрятаться, — шепчет он, пытается утянуть меня с лестницы. Я было поддаюсь страху, хочу уйти за Артемием Ивановичем, но тут откуда-то снизу отчаянно и одновременно яростно кричат. Кричит мама. Очень быстро они оказываются в холле, ее волокут двое, выворачивают ей руки, так, что она едва не бьется лицом о пол. Я бросаюсь к ней на помощь, но твердая рука отца останавливает меня, стоит только дернуться: — Уходи с Савелием и Артемием Ивановичем, — торопливо говорит он, на его пальцах начинают поблескивать тонкие молнии. — Но…, — пытаюсь я возразить. — Уходи! — в бешенстве кричит отец и бросается в ту сторону, куда утащили мать.» После этого живыми я больше их не видел. Страшно, так страшно мне было лишь однажды. Наверное, потому что тогда я боялся не за себя, за родителей. Не посмел ослушаться отца и вместе с Савелием и учителем бежал из поместья. Бежал, пока отец пытался остановить тех людей и спасти мать, тем самым выигрывая для нас время. Когда родителей убивали, я бежал в новый город. После — корил себя за это всю жизнь. Хотя и понимал, что не мог тогда ничего изменить, не мог их спасти и, если бы остался, тоже погиб. Я не видел, что именно происходило там. Я точно не знал, как их убили, но воображение само дорисовывала в кошмарах те события. Отца ранят в живот — вспорют брюхо как какой-то скотине, а после подвесят верх ногами на родовом древе. Матери перережут горло, заставят отца смотреть на это, не в силах что-либо изменить. Отец умрет от потери крови. Если бы не «паук», он мог бы замедлить кровопотерю, мог бы погрузиться в стазис, но убийцы все это предусмотрели. «Паук» отрезал отца от сил рода, окутав темной паутиной, лишил его любых чар. Позже в родовом поместье Гарванов следователи найдут немало тёмных артефактов, большая часть которых запрещена в Славии. * * * После смерти все души должны присоединиться к роду. Там в Ирии живут все предки, покинувшие мир живых. Как и предки Гарванов, все, начиная от самого прародителя — Эрика Гарвана Ночного. В детстве, глядя на родовое древо, на его раскидистые ветви с разноцветной листвой, я всегда думал о Ночном Эрике, о том, что когда-нибудь обязательно попаду в Ирий и познакомлюсь с ним. И тогда великий чародей Ночной Эрик обязательно расскажет, как он посадил родовое древо, поделится секретом, которые знали все праотцы, основавшие собственный род и родовую магию. Но сейчас я меньше всего думал о Ночном Эрике. Я умер, это я точно помнил, и теперь я хотел увидеть отца и мать. Тёмный ночной лес, приятная прохлада, запахи — так много запахов, и все они в одночасье ударили мне в нос. Запах опавшей листвы, хвои, прелой травы — здесь недавно шел дождь. Никогда бы не подумал, что в Ирии идет дождь. Я бежал, лапы мягко пружинили, отталкиваясь от земли. И запахи, и скорость, и сила не оставляли сомнений — я был в шкуре волка. Вот только странно — в Ирии проклятие ромалов не должно было действовать, почему же после смерти я остался оборотнем? Я резко затормозил. Что-то не сходилось… лес был слишком знакомым, и запахи — этот букет запахов я не мог спутать ни с чем. Это был мой родной лес в Варгане. И еще я вдруг почувствовал то, чего не чувствовал очень и очень давно — силу рода и ноющую боль по всему телу, которая сопутствовала обращению в первые годы после пробуждения проклятия. Озадаченно и насторожено еще раз осмотрел знакомые деревья и теперь неуверенно засеменил к тропе, которая вела к Воронову Гнезду. Нужно было убедиться. Вот только, в чем именно я собирался убедиться, я ещё и сам не знал. Могло ли так случиться, что после смерти проклятье оставляет своих жертв волками навеки? Этого я не исключал, предания гласят, что некоторые души усопших чародеев могли обращаться в зверей, птиц и рыб. Могло ли это произойти со мной сейчас? Вероятно. Мало кто может сказать наверняка, что происходит с человеком после смерти. Но я предчувствовал, что это все не так, все мои предположения неверны. Не сходится, все не сходится… — Яр! Вот ты где, сынок! Я оцепенел — словно ледяной водой окатили. Шерсть встала дыбом, а сердце заколотилось так, что вот-вот возьмёт, да и выпрыгнет из груди. — Яр, — ласковый голос матери, ее красивое лицо, кажущееся в ночи светлым, как сама луна. Она присела рядом, прямо на листву, не боясь запачкать белой шелковой ночной сорочки. Ее черные тугие кудри выбились из косы и теперь обрамляли красивое лицо, а зелёные колдовские раскосые глаза излучали сочувствие и одновременное умиление. Мать почесала за ухом, погладила по загривку, улыбнулась: — Яр, — с ласковым укором протянула она, — я ведь просила не убегать так далеко. В лесу опасно, тебя могут принять за простого волка и убить. Почему ты не слушаешься, Яр, почему не гуляешь у поместья? Отец злится. Мы волнуемся, слышишь? Мать погладила меня по холке и застыла в задумчивости, глядя так, словно бы ждала, что я ей отвечу. Ответить я, конечно же, не мог — волки не разговаривают, но от переизбытка чувств и растерянности лизнул ее в щеку, хотя в жизни едва ли себе бы такое позволил. Мать весело рассмеялась, вытирая рукавом ночной сорочки щеку, а я изумлённо, где-то даже ошарашенно смотрел, пытаясь понять, что происходит. Мозг сам подкинул ответ. «Это сон», — с уверенностью решил я. Мать умерла давным-давно, ее убили, как и отца. Я волк, значит, я не в Ирии. Значит, все просто — это сон. Я все ещё умираю там, на лужайке у Нерны, а это видение не более чем воспоминания. Не зря ведь говорят, что перед смертью у человека проносится вся его жизнь перед глазами. Вот и я сейчас вижу одно из своих воспоминаний. — Идем, дорогой. Скоро рассвет. Пора домой, — мать порывисто поднялась на ноги, отряхнула с сорочки листву и как закричит: — Савелий, он здесь! Нашла! Зашуршала листва, снова знакомые запахи. Сено, терпкий пот, свежая сдоба, совсем немного — алкоголь. И вот сквозь чащу, неуклюже ломая ветви, словно медведь, ломится наш работник Савелий. Громадный мужик с седой короткой бородой и одутловатым лицом. На вид грозный, в душе же совершенно безобидный и простодушный. Его встревоженное лицо, освещенное фонарём, уставилось сначала на меня, потом на мать: — Нашелся, — с какой-то неуверенной радостью констатировал он, затем посерьезнев, добавил: — Князю нужно доложить, он поехал прочесывать лес. Мать качнула головой, давая разрешение Савелию доложить отцу. Савелий спешно полез в карман куртки, достал маленькое потертое с облезшей краской зеркальце связи. — Игорь Богданович, нашелся Ярослав, госпожа Злата уже домой его ведет, — на выдохе выпалил он торопливо. — Он обернулся уже? — спросил отец. — Нет, еще волком ходит. Но он не злой, вроде, с ним все в порядке. Донесся короткий ответ отца: — Хорошо, еду домой. Я снова замер, с подозрительностью окинул взглядом округу — до боли знакомые просторы, вдали виднеется родовое поместье, в окнах горит свет. Перевел взгляд на своих спутников: мать — как живая, Савелий… Я даже не знаю, что с ним случилось потом. После смерти родителей семья, а точнее бабуля, отправила меня в Императорскую военную академию. За поместьем должны были присматривать дядя Олег и бабушка, но насколько я знал, никто там не жил, кроме домработников. Неужели Савелий сгорел тогда вместе с Вороновым гнездом? — Яр, идём, — поторопила мать, — нужно вернуться раньше отца. Он и так сердится на тебя. Слишком реалистичный сон, слишком затянуто даже для воспоминания. Я начал всерьёз нервничать. С одной стороны, мне очень хотелось, чтобы это все происходило на самом деле, но с другой — так не бывает, чересчур хорошо, поэтому я ждал подвоха. Ждал, что иллюзия развеется, что я вновь открою глаза и опять окажусь на лужайке, где меня застрелили. А быть может, я попал в руки революционеров или мятежников, или метрополийцев, или темных чародеев, и они зачем-то мучают меня иллюзиями, показывая прошлое. Может, хотят выведать какую-то военную или государственную тайну, возможно, ищут информацию об императоре. Я готов был поверить и предположить многое, но вот только сил проверить в то, что это не сон — у меня не оказалось. Если бы родителей не убили, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Да и не только моя — судьба всего рода была бы другой. И я бы стал другим: не Псом Императора, не Непобедимым Ярославом, а князем Ярославом Гарваном, возможно инженером или артефактором, как хотел отец, или алхимиком, как мечтал когда-то я, будучи ребенком. Родовое поместье встретило ярким светом в окнах, массивными древними каменными стенами и четырьмя высокими остроконечными башнями — окна каждой выходили на одну из сторон света, их так и называли: северная, восточная, южная и западная. В восточной башне — воронятня, а во внутреннем дворе еще стоит родовое древо, ветви которого видны даже отсюда. И я ощутил то, чего не ощущал давным-давно, а возможно и никогда. То чувство, когда после очень долгой, сложной дороги, наконец, возвращаешься домой. — Может обернешься обратно, пока отец не вернулся? — спросила мать, когда мы прошли через старую осадную стену и вошли во внутренний двор. — Анфиса только полы помыла — наследишь, — мать словно и не мне это говорила, а так, размышляла вслух. — Савелий! — вновь воскликнула она. — Накинуть что-нибудь нужно на Ярослава, — а потом повернулась ко мне и пригрозила пальцем: — Я тебя в таком виде в дом не пущу. Савелий опрометью кинулся к парадному входу, а мать, уперев руки в боки, с напускной строгостью уставилась на меня. Хочет, чтобы я обернулся человеком. И я попытался. Но ничего не вышло. Силу рода я чувствовал в полную мощь, но обернуться быстро, как обычно я это делал — по одному желанию, с небольшим усилием воли — не получилось. Сколько же мне здесь лет? Тринадцать? Четырнадцать? Такие трудности в обращении я испытывал лишь в первый год, когда проклятие только пробудилось. Обычно волчья суть дает о себе знать в период активного полового созревание и имеет совершенно бесконтрольный характер. Я мог обернуться как рано утром, так и ночью. В юности днем не перекидывался волком ни разу. Пока не обуздал проклятие и не сумел подчинить животную ипостась. Подтверждая мои мысли, мать присела и сочувственно посмотрев, сказала: — Не получается, дорогой? Я отрицательно закачал головой, мать вздохнула, погладила меня по голове. — Ты должен научиться, Яр. Ты чародей. Это твой дар, твое преимущество. Ты один такой во всем мире. Обуздаешь волка, договоришься с ним, приручишь, покажешь, кто из вас хозяин — станешь одним из самых великих людей в империи. Твоя природа уникальна, ты удивителен! Ты должен научиться. Я слышал от матери эти слова не раз. Она всегда об этом говорила, всегда считала, что проклятие, доставшееся мне от ее народа, для меня дар. Ни один ромал не обладал родовой силой, но я был ромалом лишь наполовину. Мать всегда верила в меня. В какой-то степени она оказалась права. Я сумел приручить волка, сумел им управлять. Но стал ли я великим? Едва ли. Я стал бездушным убийцей, дрессированным псом его императорского величества. — Яр, — мать смотрела ласково и одновременно просяще. Я попробовал ещё раз. В полной мере ощутил, как течет во мне сила рода, давно позабытое удовольствие — просто чувствовать теплую мощь в груди. Я призвал к своей человеческой сущности, к своей истинной природе. Это не помогло — большую часть жизни помогало безотказно, а здесь не прокатило. Вспомнил, как оборачивался в юности, к каким прибегал манипуляциям. Вначале я злился на волка и мысленно требовал его оставить меня — это даже тогда не приносило результата, а сейчас и пробовать не стоило. Звериная половина понимала только сильные эмоции. Обычно очень жёстко я с ним говорил, пока волк не подчинялся. Воспоминания — вот что возвращало мне прежний вид. Напугать его что ли? Страшных воспоминаний у меня хватало, но волк во мне был бесстрашен, так просто его не проймешь. Как-то сами собой всплыли воспоминания о войне: лица людей, которых я убил, бесцветные, обезличенные — они пронеслись перед внутренним взором вереницей. Сотни обращений в волка чудовищных размеров, он не знает пощады, рвет глотки, отрывает конечности, махом разламывает зубами панцири врагов… Вспомнил жажду крови, в разгар сражения мною овладевала такая боевая лихорадка, что я вовсе не думал, а лишь видел врага и рвал, рвал, рвал… Волка во мне все это не напугало, скорее я чувствовал настороженность, озадаченность, в состоянии которых, в общем-то, и сам пребывал от всего происходящего. Но все же волк отступил, не из-за страха, а просто почувствовал что-то неладное. Хрустнули кости, лёгкая щекотливая волна пронеслась по телу, шерсть стремительно скрылась под кожей, как бы уползая в поры. Кости рук и ног начали удлиняться и перестраиваться, а морда укорачиваться, превращаясь в лицо. Все это ощущалось на физическом уровне так, как будто бы чья-то сильная рука мягко вылепливала лицо, растягивала мышцы, уменьшала грудную клетку. Уполз внутрь и хвост, клыки превратились в зубы — и вот я стою на четвереньках, голый и грязный, и жду, когда завершатся последние изменения. Холодно. Но стоило только подумать, как подоспел Савелий с пледом и торопливо набросил на меня. Мать сдержанно улыбнулась, кивнула: — Молодец, Яр, справился. Где-то вдалеке послышалось гудение ойра-двигателя. Я замер, с надеждой уставился туда, где светили фонари отцовского монохода, где показались очертания двухметрового колеса и матовой кабины внутри него. Я всматривался во тьму, пытаясь разглядеть фигуру отца и хоть на мгновение увидеть его живым. — Идем в дом, замёрзнешь, — мать суетливо взяла меня под руку и повела к открытым дверям, оттуда уже выглядывало доброе и румяное лицо домработницы Анфисы. Мать принялась ворчать, настраивая меня морально на разговор с отцом. Я не слишком обращал внимания на ее слова, да и вообще на происходящее. Уставился на свои тонкие бледные грязные ноги, достал тощую руку из-под пледа, изучая длинные слишком ухоженные пальцы. Глядел на свое тело так, словно видел впервые. Ну и заморышем же я был! — Мам, — неуверенно позвал я, удивился странному звучанию собственного голоса. Еще не мужской, но уже и не детский, довольно нелепый, я бы даже сказал — противный. — Да, — мать вопросительно вскинула черные брови, нацелила внимательный взгляд, а я и не знал, что ей сказать. Онемение еще не прошло, я все еще сомневался, предчувствовал, и даже ждал, что в любой момент этот сон закончится. — Сколько мне лет? — спросил я сипло. В горле пересохло, после обращения всегда так. Мать обеспокоенно уставилась на меня, но затем неодобрительно закачала головой, сердито скрестив руки на груди: — Ты серьёзно, Ярослав? Думаешь, так тебе удастся избежать наказания? Не вздумай сказать такое отцу, это его рассердит ещё больше. — Четырнадцать? — не обращал я внимания на ее предостережения. — Если так, значит вас убьют в конце этого лета. — Ярослав! Что ты несёшь?! — сердито воскликнула мать. — Прости, — рассеянно сказал я. Дверь позади хлопнула, и в холл решительным шагом вошел отец. Его богатырская фигура напряженно застыла, казалось, заполнив собой всё помещение. Таким я его и запомнил — высоким, с острым хищным носом и внимательными цепкими светлыми глазами; черноволосым, со множеством боевых колец, нанизанных на тугие тонкие косы до плеч. Отец, несмотря на явную генетическую принадлежность к воронам — смоляные волосы — многое взял и от материнского рода, что, впрочем, унаследовал и я. Но возмужаю я лишь через несколько лет. Высокий рост, могучая фигура, которая без должных физических нагрузок грозила быстро обрасти жиром. Такую стать наследовали все Аркудесы, сильные гены бабули передались всем рожденным ею Гарванам. — Ярослав! — зычно возгласил он о своем появлении, окинув меня грозным взглядом снизу-вверх. Я совершенно инстинктивно, как делал множество раз в детстве, вжал голову в плечи. Но сейчас я страха и трепета перед отцом не испытывал, напротив, я был так рад его видеть живым и здоровым, что не мог сдержать улыбку. — Смешно? — отец старался сдерживаться, но тон его бесспорно говорил о том, что мое поведение ему не нравится. — Нет, — ответил я, стараясь совладать с лицом и перестать лыбиться. — Просто рад тебя видеть. Отец в секундном замешательстве покосился на мать, затем свел густые брови к переносице и холодно велел: — Прими душ и ко мне в кабинет, — и решительно зашагал по лестнице наверх. Глава 2 Я заперся в ванной. Горячая вода шумно текла в большую мраморную ванну. Я уже и позабыл, что когда-то мылся в такой огромной и удобной ванне. В походах об удобствах можно только мечтать, да и в казарме я мог рассчитывать только на душ, и то не всегда горячий, а тут целая ванна с массажными струями, исходящая паром. Мать за дверью громко, чтобы я слышал, ворчала: — Пижама снова испорчена, постель изодрана! Снова придется вызывать стекольщика, и это уже четвёртый раз за месяц! Не то чтобы ей было жаль пижамы или стекла, просто мама таким образом пыталась взывать к моей совести. Только вот все это бесполезно. Обращение в этом возрасте происходило стремительно, и в первые часы звериная сущность захватывала мой разум целиком, так что я не знал, что в это время делает волк. В лучшем случае, я мог быть сторонним наблюдателем, или, чаще всего и вовсе дремал. Волк во мне почему-то жутко не любил двери и лестницы, да и помещения его пугали. И, стоило мне только обратиться, как волк сигал в широкое окно спальни, а это, на минуточку, второй этаж, а после драпал что есть силы в лес. И только в лесу, когда зверь успокаивался, ко мне возвращался контроль и ясность сознания. Сейчас я таращился на собственное отражение в зеркале, задумчиво рассматривая своё тело. Какой же в юности я, оказывается, был худющий и хилый. Да и бицепсы на моих руках существовали больше по названию, чем по факту. Повернулся боком, скривился, глядя на выступающие ребра и впалый живот. Бледный, болезненного вида парень с характерным Гарванским острым носом. Не удивительно, что первые годы в военной академии я регулярно получал нахлобучку от более развитых физически сверстников. Да и в школе меня не очень-то жаловали, несмотря на титул, а может даже из-за него. Еще раз покрутился, приблизил вплотную лицо к зеркалу, заметил над губой юношеский пушок. — Тьфу ты! — в сердцах возмутился я и принялся искать бритву. Но ее здесь не нашлось. Ну конечно — сам я в ту пору даже не брился. Мать боялась, что я порежусь, занесу инфекцию или, не дай боги, рука дрогнет и я себе глотку перережу. Поэтому в юности скоблила мне этот пушок или мать, или Нана — моя няня, в которой я уже, в принципе, не нуждался, но она осталась в поместье в качестве домработницы, все надеясь, что родители решат завести еще ребенка. Правда, об этом она говорила только мне и другим работникам, родителям же сказать ни за что бы не решилась. Тема о детях в нашей семье была под запретом — слишком уж болезненная для родителей. И именно поэтому родители чересчур меня опекали, практически не выпускали из дома, не позволяли ничего даже минимально опасного, боясь, что я заболею, поранюсь, сломаю шею, в конце концов. Такая их чрезмерная опека была вполне обоснованна. Я был девятым ребенком у своих родителей — и единственным выжившим из девяти. Трое погибли в материнской утробе, трое в первые дни жизни, остальные не дожили и до года. Поэтому все детство я провел под строгим надзором мамы, врача Крюгена, няни и другой прислуги, которые строго следили за моим здоровьем и безопасностью. С физическими нагрузками тоже не задалось. Когда мне исполнилось шесть лет, отец взялся меня тренировать, и в первый же день я упал и сломал руку. После этого родители бросили даже эту затею, решив, что лучше мне налечь на умственное развитие и заниматься учебой. Мать начала меня поторапливать, понаслаждаться горячей водой и массажными пузырями не удалось. Пришлось вылезать, натягивать чопорную одежду, которая сейчас мне казалась крайне нелепой. Все эти рюши, вышивка по старой, то есть новой для этого времени, столичной моде, не придавали мужественности никому, а меня и вовсе уродовали. Гораздо комфортнее я ощущал себя в военной форме или боевом панцире, а ещё лучше — в волчьей шкуре. Когда вышел из ванной, оказалось, что уже рассвело, а из разбитого окна дул прохладный осенний ветерок. — Какой сейчас месяц? — спросил я мать. — Хватит придуриваться, — рассердилась она и настойчиво вытолкала меня из комнаты, указав взглядом в конец коридора. Там находился кабинет отца, дверь была приоткрыта — он ждал. В детстве, если провинился, я приходил к отцу с понуренной головой, испытывал муки совести — как же, расстроил отца, рассердил, не оправдал надежд. После покорно выслушивал его нравоучения, раскаивался, покорно принимал наказание и возвращался в свою комнату. Сейчас же я радовался. Всем сердцем радовался, потому что внутри затеплилась надежда — это не сон! Сон так долго длиться не может, а значит, я и вправду здесь, и главное — родители все еще живы. Значит, кто-то вернул меня. Кое-какие догадки на этот счет у меня уже имелись. Но сейчас я не хотел углубляться в это. Возможно, времени у меня немного. Неизвестно, насколько меня вернули, может быть и вовсе всего на день. А, значит, моя задача рассказать все отцу, предупредить об опасности, спасти и семью, и род. Лицо отца было непроницаемо, он сидел над бумагами, именно так он и проводил большую часть времени — в кабинете, занимаясь делами княжества. Отец не обратил внимания на мое появление. Я же сел в кресло напротив и принялся терпеливо ждать. — Ты не контролируешь себя при обращении, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Пока не контролирую. Но вскоре научусь. Это сейчас не имеет значения. Отец удивлённо вскинул брови, бросил короткий взгляд и снова, вернувшись к бумагам, спросил размеренно растягивая слова: — И почему же это не имеет значения? — Потому что, отец, я вернулся из будущего. Сколько здесь пробуду, мне неизвестно. Но главное, я знаю, что должен вас предупредить. Отец отложил бумаги, лицо его стало серьёзным и непроницаемым, он скрестил пальцы на столе, откинулся на спинку стула и спросил, плохо скрывая ироничный тон: — И о чем же ты должен нас предупредить, Ярослав из будущего? — Вас убьют. Тебя и мать. Это случится за две недели до моего пятнадцатилетия. Вооружённые люди в черных масках и боевых панцирях ворвутся в поместье посреди ночи и убьют вас. Отец холодно улыбнулся, медленно кивнул. — А тебя, значит, нет? — Нет, я выживу. Успею с Савелием и Артемием Ивановичем сбежать. Позже, уже осенью, бабуля отправит меня в военную академию. Я стану боевым чародеем, как и ты. — Ты? Боевым магом? — спокойно поинтересовался отец. Я очень серьёзно кивнул, прекрасно видя, что он не верит не единому слову. — Но я не доживу даже до твоего возраста. Меня убьет кто-то из моих же солдат. Это произошло прямо сегодня. Точнее, это случится через двадцать пять лет, но для меня — несколько часов назад. В меня выстрелили зарядом мертвой ойры. Потом прилетел ворон и разорвал браслет предков, который ты мне подарил на четырнадцатилетие. Я взмахнул рукой, ища браслет, но на запястье ничего не было. — Какой еще браслет? — спросил отец, с легким интересом подавшись вперёд. Я озадачено смотрел на запястье, пытаясь сообразить, почему браслета нет. — Браслет, — медленно протянул я, — его создал наш предок. Деревянные бусины, когда ты мне его давал, сказал, что это древний родовой оберег и сделан из родового древа Гарванов. Он передается от отца к сыну, я должен был… Я замолчал, так и не договорив, понимая, что все сказанное мной выглядит едва ли правдоподобно. А отец пусть и слушает с хладнокровным спокойствием, вот только не верит ни единому слову. — Такого браслета не существует? — осторожно спросил я. Отец округлил глаза, недовольно поджал губы и закивал, а по выражению лица я понял, что терпение его на пределе. — То есть такого браслета нет у нас? — спросил я еще раз, чувствуя себя абсолютно по-идиотски. — Ярослав, — начал отец серьёзно, — ты меня разочаровываешь. Придумал какую-то нелепость… и зачем? Я тебя не понимаю, сын. Да и о твоих умственных способностях был более высокого мнения. Неужели ты всерьёз полагаешь, что таким образом сможешь избежать наказания? Всё-таки твоя бабушка права: если ты не контролируешь проклятие, придется посадить тебя на цепь, пока ты не освоишь контроль. — Подожди, — перебил я его, — знаю, что в это действительно трудно поверить, и мне совершенно плевать, посадят меня на цепь или нет. Все, что меня беспокоит — это ты и мать, вы должны выжить! Возможно, предки вернули меня всего на день, я этого не знаю. Но точно знаю, что я здесь для того чтобы спасти Гарванов. После того, как меня убьют, род перестанет существовать. Отец издал тяжёлый усталый вздох, закрыл глаза и начал растирать пальцами переносицу. — В наказание выучишь двадцать соединений артефакторики с применением движущей, светоносной и огненной ойры, — сказал он. — Это не наказание, — скептично поднял я брови. — Могу прямо сейчас хоть сто соединений рассказать. Весь этот год я буду готовиться к поступлению в академию чародеев. Но, к сожалению, так и не поступлю. Отец, я серьёзно, ты должен выслушать. Это не выдумка, могу поклясться на древе рода… — Не смей, — предостерегающе вскинул руку отец. — Впереди не самое радужное будущее, — продолжал я говорить, — даже если не брать во внимание трагедию, которая произошла с нами, империю ждут нелегкие времена, весь мир ждут такие времена: войны, восстания, катастрофа на материке Великих равнин, затем долгая зима и голод… — Хватит! — сердито оборвал меня отец. — Прекрати! — Я не лгу! — вспылил и я. — Могу доказать прямо сейчас! Идем к древу, я поклянусь! Могу прямо здесь поклясться на роду! — Нет! — гаркнул отец. Повисла напряженная пауза, затем отец шумно выдохнул, вытаращив глаза в недоумении: — У тебя галлюцинации? Может ты в лесу белену ел? Как себя чувствуешь? Он решительно встал и потрогал мой лоб, зацокал и озабочено закачал головой: — Ты горячий, Яр. От того и бред. — Во время обращения температура тела всегда повышается и держится несколько часов после возвращения. Ты об этом знаешь, — сдерживая негодование, сказал я. Отец ничего на этот счет не сказал, а продолжил говорить о другом: — Спать будешь в темнице. На цепь я тебя сажать не стану, но за решеткой придётся посидеть, пока не научишься контролировать зверя. И еще: я вынужден поставить решётки на окна в твоей спальне. Это не потому, что я злюсь на тебя — знаю, что ты плохо контролируешь волка — но все же ты не должен был уходить так далеко в лес. Тебя могли принять за настоящего зверя и убить. Ты мог сам напасть на кого-то. К концу недели жду от тебя сто соединений артефакторики и пятьдесят алхимических, раз двадцать для тебя мало. И, Ярослав, наказываю я тебя не за то, что ты ушёл далеко, сбежал или разбил окно. А за тот бред, который только что ты сейчас озвучил. Понимаю, ты злишься, что мы забрали тебя из школы, но в таком состоянии оставить в новом городе мы тебя не могли. Не знаю, что это: то ли ты так мстишь, то ли может тебе кажется, что это весело, но такими вещами не шутят. — Хорошо, — я с вызовом посмотрел на него. — Я согласен на все, только пообещай, что не позволишь убить себя и мать. Что за две недели до моего пятнадцатилетия в поместье будет достаточно защитников и боевых чародеев. — В княжестве безопасно, и это смешно, чтобы боевой чародей нанимал охрану, — отец усмехнулся, затем серьёзно сказал. — Я сам в состоянии защитить нашу семью. Я сердито мотнул головой: — Просто пообещай. — Хорошо, Ярослав, обещаю, — сдался отец, затем указал взглядом на дверь. — Отправляйся пока в свою комнату, отдохни, а я попрошу кого-нибудь пригласить Крюгена. Не нравится мне твое состояние. Я молча направился в свою комнату. Странные и неоднозначные чувства я испытывал в эту секунду, мне о многом необходимо было подумать. Во-первых, нужно было понять, что делать дальше и как действовать. Правда, для этого неплохо бы знать, на какое время меня вернули. Может быть, я покину свое юношеское тело прямо сейчас, а может мне предстоит прожить жизнь заново — это конечно было бы хорошо. Даже слишком хорошо. Еще необходимо поговорить с духами рода и получить от них хоть какие-то объяснения, но предки неохотно выходят на связь. За всю жизнь мне удавалось поговорить с прародителями рода лишь однажды — в день моего шестилетия, во время обряда принятия в род, в этот день открывался доступ к родовой силе. И я плохо уже помнил, о чем со мной говорили предки. Что-то о чести, об ответственности перед семьёй, о защите и помощи. В общем, что-то высокопарное, и наверняка эти банальные церемониальные фразы произносят для каждого нового Гарвана. Насколько я знаю, чтобы поговорить с живыми, духам приходится тратить немало сил. После каждого такого разговора родовое древо теряло половину сил, после несколько месяцев уходило на их восстановление. Но попытаться стоит — всё-таки дело не пустяковое. Во-вторых, меня интересовало, куда же делся браслет? Почему его больше нет в прошлом? То, что браслет был не простым оберегом, а чем-то бо̀льшим, я понял, когда впервые попытался его снять. Тогда у меня ничего не вышло. Тонкий кожаный шнурок нельзя было разрезать ни ножницами, ни самым острым ножом, ни даже артефактами, которые легко резали камень. Да и сам браслет сидел на запястье плотно, но при этом увеличивался по мере того, как я рос. То же самое касалось и деревянных почерневших от времени бусин — ни разбить, ни сжечь. Одна вдова — баронесса и по совместительству довольно сильная ведьма, которой я как-то показал браслет, сказала, что это несомненно артефакт и что силы в нем немало, вот только назначение браслета она так и не смогла определить. Не смог разгадать его тайну и верховный артефактор Империи. В общем, так мне и не удалось понять, зачем он нужен. До сегодняшнего дня. Браслет порвался, когда я умирал, а после я вернулся в прошлое, где его не оказалось. Значит, он выполнил свое предназначение, и, видимо, благодаря ему я вернулся. И, если мои догадки верны, есть шанс, что я вернулся сюда окончательно. Мне не терпелось спуститься вниз и наведаться к родовому древу, но в комнату постучалась Нана, сказала, что прибыл наш семейный врач Крюген. Пришлось терпеливо сидеть, пока старик ощупает меня холодными пальцами и осмотрит со всех сторон. — Отравления нет, — закончив осмотр, резюмировал Крюген, повернувшись к матери. Все это время она наблюдала за происходящим со стороны, не смея отвлекать врача. — Небольшой жар, пульс повышенный, — продолжал врач, — но других признаков болезни нет. Вполне нормальное состояние для недавно перекинувшегося оборотня. Возможно перевозбуждение. Полагаю, он не спал всю ночь? — Да, это так, — подтвердила мама. — Значит все в пределах нормы. Княжичу нужен отдых и сон, вот и все. Крюген выудил из наплечной кожаной сумки пузырёк, внутри плескалась темно-синяя жидкость. Он накапал ее в стакан с водой, вода стала голубой, а после протянул мне: — Выпейте, княжич. Я с некоторым недоверием все же взял стакан и сделал маленький глоток. — Что это? — скривившись от горечи во рту, спросил я. — Нужно выпить все, — заботливо произнес врач, мягко подталкивая стакан, — вот так, до дна пейте, прекрасно. Резко перейдя на серьезный тон, Крюген протянул пузырек матери: — Оставлю вам настойку синельицы, снадобье пришло из столичной лекарственной фабрики, новая разработка. Нужно принимать перед сном. Она успокоит, и сон будет крепче, возможно, это сможет сократить эпизоды обращения. Но вскоре я жду еще одно лекарство, возможно с его помощью мы и вовсе сумеем избавить Ярослава Игоревича от внезапных обращений. Мать участливо закивала, принимая настойку из рук врача. У меня же перед глазами все поплыло, комната медленно завертелась. Что за дрянь я только что выпил? Как-то резко врачеватель испарился из комнаты, надо мной нависло обеспокоенное лицо матери, твёрдой рукой она уложила меня на подушки. — А если я усну и исчезну? — в ужасе пробормотал я. — Спи, Яр, нужно отдохнуть, спи… спи… спи… — голос матери тянулся эхом сквозь сон. Глава 3 Кто-то скребся в углу и угрожающе подвывал. Я открыл глаза и резко сел в постели. Торопливо осмотрелся — спальня: я не исчез, я до сих пор в прошлом! Это обнадежило. В углу снова раздался скрежет, устрашающе ухнуло. — Что тебе-то нужно от меня? — недовольно заворчал я и посмотрел в тот угол. Домовой как всегда не ответил, похрустел стеклом и быстрой маленькой тенью шмыгнул вон, сердито бормоча что-то бессвязное. Ясно, злится, что я окно снова разбил. Окно, кстати было заколочено, но стекло вставить еще не успели. Из целого же окна в комнату заглядывал полумесяц. Получается, уже ночь. Надо же, целый день проспал! Встал с постели, побродил по темной комнате, ища фонарь. Он отыскался в столе. Отец к счастью сегодня не отправил меня в темницу за решетку. Может и не отправит, при всей его строгости он был весьма отходчив и не злопамятен, но ложь никогда не любил, поэтому есть вероятность, что будущей ночью спать в своей комнате уже не придется. Подумал — это и к лучшему, что я проснулся сейчас, посреди ночи. Значит, все спят, и я могу спокойно сходить вниз к родовому древу и обратиться к предкам. Ответы мне нужны как никогда. Босиком, чтобы не шуметь, я спустился вниз и шмыгнул во внутренний дворик, который с четырех сторон окружали стены и башни Воронова Гнезда. Сюда выходили окна из родительской спальни, поэтому щелкнув рычажком на фонаре, я погасил светоносный ойра-камень и только потом вышел во двор. Родовое древо блистало в лунном свете, будто бы вокруг него кружили тысячи светлячков. То здесь, то там ветвь за ветвью тускло переливались всеми цветами радуги сила рода. Древо уже начало скидывать листву, и каждый мой шаг сопровождался ее тихим шуршанием под голыми ступнями. На короткий миг древо вспыхнуло ярче, словно бы приветствуя меня. Я низко поклонился, коснувшись кончиками пальцев листвы: — Славься Род, Славьтесь Гарваны, Славьтесь предки, — как можно тише приветствовал я род. Закончив с церемониями, торопливо зашагал к стволу древа, положил ладонь на него, коснувшись шершавой коры, и закрыл глаза, мысленно призывая родовых духов: «Предки, отзовитесь. Мне нужны ответы». Тишина. Только вдали где-то ухнул филин. Никто не спешил говорить со мной. — Это вы меня вернули? Сколько у меня времени? — спросил я уже вслух. И снова мне никто не ответил. Озадачено я поднял голову, взглянув на вершину древа, через поблескивающие ветви виднелось звездное небо. Почему же прародители не говорят со мной? Какое-то время постояв, мысленно взывая к ним, я понял, что все бесполезно. То ли на мое возвращение роду пришлось потратить слишком много сил и теперь они не могут говорить со мной, то ли были на это какие-то другие причины. Подул холодный ветер, заставивший меня ежиться и кутаться в халат. Я решил, что пора возвращаться, ответов сегодня явно не получу. И только я направился к двери, ведущей из внутреннего дворика в дом, как над головой послышался шелест крыльев и прямо мне на плечо уселся ворон. — Гарыч, ты? — обрадовался я старинному другу. Ворон повернул голову, уставив на меня свой мудрый взгляд, и прямо в ухо каркнул: — Гарыч! — Тише, разбудишь всех, — заулыбался я, гладя пальцем ворона по крылу. — Рад тебя видеть, дружище. Ворон крутнул головой, уставившись на родовое древо. — Не хотят говорить со мной прародители, — шепотом пожаловался я Гарычу, ворон качнул клювом, будто бы отрицая мои слова. — Думаешь, не могут? — спросил я. В ответ он медленно и гортанно протянул: — Не могут. — Может ты еще знаешь, на сколько меня вернули? — усмехнулся я. Гарыч вперил в меня черные глаза, такой у него серьезный взгляд стал — какой-то даже сердитый. — Неужели знаешь? — вкрадчиво спросил я, чувствуя себя совершенно нелепо. Дожился — жду ответов от ворона, который попросту повторяет за мной слова. Гарыч потоптался по плечу, царапая меня легонько когтями через халат, а затем, резко оттолкнувшись, взмыл вверх, улетев к башне воронятни. * * * До утра я просидел в своей комнате, погрузившись в размышления. Во мне появилось куда больше уверенности, чем прошлой ночью. Я не исчезну, теперь я начну заново и попытаюсь исправить все, что в моих силах. И главное — во что бы то ни стало, я должен спасти родителей. Как только я окончил военную академию, то отправился в Варганское княжество в попытке выяснить, кто убил родителей. Потому что ни расследование имперских следователей, ни расследование, которое проводила бабка — не дало никаких результатов. Казалось, что убийцы появились из ниоткуда и исчезли в никуда. Они не оставили следов, ни одной улики или зацепки, что и подтвердилось во время обыска поместья. Все дело базировалось исключительно на словах работников и моих. И если бы не свидетели, можно бы было и вовсе решить, что отец убил домработницу, после мать, а затем повесился сам на родовом древе. Так же были совсем неясны мотивы тех, кто послал убийц. У отца и рода не было врагов. По крайней мере, таких, которые бы пошли на заказ убийства. Ни бабка, ни дяди не смогли даже предположить, кому и зачем это понадобилось. Мы не были богатым родом, не было у нас и чародейского могущества, клан с нами особо не считался, наша семья держалась в стороне от интриг и вообще светской жизни. За что нас захотели уничтожить? Поданные княжества отца уважали, и, пока он правил, в наших краях было спокойно и народ не бунтовал. Да и в Империи сейчас относительно спокойные времена, не считая мелких военных конфликтов у границ, которые никогда не прекращаются. В юности, когда я думал о смерти родителей, я исключил варианты, что лишить жизни родителей могли простые выходцы из народа. Если бы это было в русле борьбы с аристократией, были бы и другие попытки нас уничтожить. Но после смерти родителей все прекратилось. А значит, целью убийц были персонально они. Имелись у меня и другие предположения, много предположений, но ни в одном из них я не мог быть уверен. Теперь же у меня появилась возможность узнать об этом у родителей напрямую. Только они могут знать о своих врагах лучше, чем кто-либо? И об этом я собирался расспросить их уже сегодня. Правда, отцу вряд ли понравится эта тема, учитывая, как он вчера отреагировал на мои слова. Не зная, чем себя занять до утра, я принялся за тренировку. За годы службы порядок действий был отточен до автоматизма. Жаль только, нельзя было выйти на улицу, а в комнате слишком не разгонишься, да и привычных брусьев и утяжелителей не хватало. Разминка, растяжка, потом основное — силовые нагрузки, затем пятиминутка на медитацию и расслабление мышц. Не размяв с утра тело, весь день чувствовал себя разбитым и сонным. А это хлипкое тело прямо-таки просится, чтобы его привели в порядок. Вот только физическое состояние оказалось настолько никудышным, что уже через десять минут активной тренировки сердце колотилось словно сумасшедшее, дыхание никак не удавалось угомонить, а голова кружилась так, что еще немного и организм, в отместку за такие изуверские издевательства, грозился опрокинуться в обморок. Прежнюю норму тренировок, привычную Псу, я, естественно, физически не смог выполнять. Да уж — нелегко и придется начинать все заново. Первые месяцы в военной академии мне было очень несладко, и обмороки — это не самое страшное, что со мной приключалось. По утрам во время подъёма я в буквальном смысле не мог встать с постели, так болели мышцы. За что нередко получал нагоняй от командира и становился предметом насмешек у сверстников. Я падал на стометровках, не в силах подняться, нередко расшибал колени и нос. Благо меня спасала регенерация оборотня, и в дни, когда мне было позволено обращаться (это было раз в неделю) я мог восстановиться. Но все это меня закалило. Чем больше я тренировался, тем легче мне все давалось. А занятия по контролю научили меня не только управлять мощью стихий в бою, но и восстанавливаться без оборотничества. Мое тело крепчало, а вместе с тем и росла чародейская сила. Уже ко второму курсу я изрядно раздался в плечах и оброс мышцами, а сверстники все меньше осмеливались надо мной подшучивать. К третьему курсу они и вовсе стали меня побаиваться и сторониться. Но если мне предстоит прожить жизнь заново, а в военную академию я точно не собираюсь — войной я сыт по горло, то всё равно в такой физической форме я оставаться не мог. Значит, нужно приводить это дохлое тело в порядок. Когда сердцебиение пришло в норму, я еще какое-то время поработал над растяжкой и закончил все медитацией, использую технику воздушно-огненного контроля — это когда собираешь и нагреваешь воздух вокруг себя. Ничего особенного в этой технике нет, да и пользы от нее немного, хотя мы все поголовно таким образом и грелись в военных походах. Но мозги хорошо очищает и позволяет расслабить мышцы. К восьми часам в комнату заглянула Нана, позвав на завтрак. И я, выбрав из гардероба наименее вычурное из одежды, спустился в столовую, где уже сидели родители. Отец находился явно в хорошем расположении духа, весело приветствовал меня и продолжил что-то увлеченно рассказывать матери. Мама же была невероятной. Я уже и забыл, насколько красивой она была. Будучи ребёнком, я воспринимал ее красоту как нечто само собой разумеющееся, но сейчас я словно бы увидел ее впервые. Смоляные тугие локоны убраны в высокую прическу, простое домашнее платье не могло скрыть изящной фигуры и горделивой осанки. Её кожа не была смуглой до черноты — как у большинства ромалов — скорее, светло-оливковой, и глаза не черные, а темно-зеленые. В ее жилах текла кровь малочисленного народа северных ромалов, которые были куда выше ростом и светлее. Немудрено, что отец ради нее рискнул, наплевав на неодобрение семьи и аристократии в целом. Невзирая на всю прогрессивность нашего общества, до сих пор аристократия смотрит на браки между знатными и простолюдинами с брезгливостью и осуждением. А тут еще отец решился жениться на ромалке, которых и вовсе за людей не считали. Матери ради брака с отцом тоже пришлось немалым пожертвовать: ее народ отрекся от нее, а родители прокляли маму. Северные ромалы вели оседлый образ жизни, в отличие от своих южных собратьев кочевников, но и нравы у них были куда строже. Поэтому брак матери с иноверцем не ромалом, пусть он даже являлся князем, считался предательством. Но, несмотря на то, что все было против них, родители поженились, предки приняли мать в род, и они жили в любви согласии и, я уверен, прожили бы так и до старости, если бы их не убили. — Отлично выглядишь, мам, — сказал я, присаживаясь за стол, подвигая тарелку с маслом, уже нацелившись взглядом на горячие хрустящие гренки. — Комплименты? — удивлённо улыбнулась мать. — С чего бы это вдруг? — Это не комплимент, а правда, — ответил я и переключился на отца. — Как дела на виноградниках? Уже есть статистика количества урожая? Отец изумленно вскинул брови, повернулся к матери, она пожала плечами и, усмехаясь беззаботно, продолжила есть. — Что с тобой сын? — спросил удивленно отец. — С каких это пор тебя начали интересовать дела княжества? Артемий Иванович часто говорит, что эта тема тебе малоинтересна, чем, честно говоря, огорчает меня. И тут вдруг! — Ты же сам настаивал, что я должен вникать в дела княжества. И вот, вникаю, — намазывая масло на гренок, с невозмутимым видом ответил я. — Вот как? Приятно удивил, Ярослав. Если и впрямь интересно, приходи после уроков в кабинет, расскажу и начну вводить в дела, — довольно улыбаясь, сказал отец. — Обязательно, — сказал я, радуясь, что так быстро удалось расположить отца. Теперь можно было переходить и к интересующему меня вопросу. — Па-а, а есть у нашего рода враги? — будто бы невзначай, спросил я, похрустывая гренком. Отец призадумался, но мой вопрос его не удивил, что странно. Я думал, что он тут же вспылит, припомнив вчерашний разговор. — Не думаю, — озадачено протянул он. — Завистники, недоброжелатели… таких полно у каждого чародейского рода, но, чтобы враги — этого не имеем. — Мы живем скромно, Ярослав, — поддержала его мать, — светских приемов не устраиваем, в столице не блистаем и в интригах не участвуем, да и, вообще, особо не высовываемся. Откуда взяться врагам? Мать по-доброму снисходительно улыбнулась, глядя на меня и попутно подливая из заварника нам чаю, потом покосилась на отца, он в ответ едва заметно кивнул. Что это значило, оставалось
Серия «Воронов дар»
- 1
- 2
- 3
-
4
Меняя Судьбувы здесь
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Меняя Судьбу» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.



