Император Пограничья 34
- Автор
- Евгений Астахов
- Серия
- «Император Пограничья»книга 34 из 34
О книге
Строить Империи — то же, что ездить на велосипеде.
Тяжело исключительно в старте.
Допустим, я всёлился в тело боярина-отщепенца, что вывернулся из-под виселицы.
Выдайте мне шайку босяков — я превращу их в клан, который не победить!
Дайте мне дырявый хутор — я отстрою из него твердыню!
Снабдите боярышней-магичкой…
И эту я пристрою с пользой.
Однако поторапливаться стоит.
Ибо твари моего мира пробрались и в здешний.
И как с ними воевать, известно лишь мне.
Начало книги
Глава 1
Глава 1
Медная дверь закрылась, и Матвей остался в палате вдвоём со Световым. Насыпанная Прохором с вечера соль лежала вокруг него тёмным кольцом: вылитая из склянки кровь побурела в ней и схватилась коркой. Метаморф сидел посреди круга, поджав под себя ноги, и опущенные на бёдра ладони казались ему тяжёлыми, как чужие. Руны, нанесённые Прохором на стены, ловили свет лампы и проступали на камне тёмным серебром. Целитель на своём табурете постукивал костяшками по жезлу, и какое-то время этот частый сбивчивый стук Крестовский слышал яснее собственного дыхания.
По привычке, оставшейся с первых превращений, он прислушался к себе. Сердце билось ровно, в левом боку саднил шрам от раны, нанесённой каменным копьём в Ак-Сарае, под лопатками глухо ныло там, где в бою прорастали пластины. Страха Матвей не чувствовал, только нетерпение, знакомое по последним минутам перед атакой, когда враг уже виден, а команда ещё не отдана.
Потом тело начало исчезать, и первыми пропали пальцы.
Сколько раз Матвей вытягивал их, утолщал и загибал, превращая в когти! Вслед за пальцами не стало запястий и локтей. Онемения не чувствовалось: они просто исчезали, и на их месте не оставалось ничего, что можно было бы позвать и перестроить. Следом ушли ноги, потом грудь, и вскоре он уже не мог сказать, бьётся ли у него сердце.
Любого мага такое напугало бы. Метаморфу было хуже. Каждую свою форму Матвей собирал из костей и мышц, ощущаемых изнутри, поэтому тело служило ему не только домом, но и опорой: с него начиналось любое превращение. Теперь у Крестовского отняли и её, и в Бездну он сорвался, как с обрыва.
Там не нашлось ни темноты, ни холода, ни верха с низом, ничего, во что можно упереться взглядом или лапой. Зато в этой пустоте звучали мысли, и каждую Матвей узнал. Годами он гонял их по кругу в комнате самого дешёвого доходного дома, лёжа на продавленной койке и разглядывая жёлтое пятно протечки на потолке, пока за тонкой стеной ругались соседи и звенела чужая посуда. Клякса за это время трижды меняла очертания: сперва напоминала Смоленское воеводство, потом лошадиную голову, потом снова его же, только с исправленными границами. Хозяин крышу не чинил, полагая, видимо, что жильцам тоже нужны какие-то развлечения. Матвея мутило, пустая бутылка закатывалась под кровать, и первым, что он чувствовал, открыв глаза, было досадное удивление: опять проснулся живым. И сейчас раньше других пришла самая старая мысль:
Мне полагалось умереть. Я просто задержался.
Гон застал в поле двенадцать магов Смоленской академии, изучавших аномальную зону у Красных Холмов. Столько одарённых в одном месте твари учуяли издалека и пошли на них со всей округи, минуя ближние деревни. Матвей помнил, как в сумерках шевельнулся лес, будто его потянули за край, и как из-под ёлок выкатилась серая волна. Там же, посреди боя, он видел, как Жнец начал превращаться в Кощея, и до сих пор слышал во сне хруст, с которым у твари перестраивался хребет. Девять человек остались в том поле. Из троих выживших Андрей повесился через три месяца, Павел в годовщину пустил себе пулю в лоб, а Матвей двадцать с лишним лет пил и искал смерти, только она всё обходила его стороной. Почему уцелел именно он, Матвей так и не понял: не самый сильный на курсе, он просто оказался быстрее остальных и всю жизнь считал эту прыть чем-то вроде кражи. Спасение досталось ему, а не тем, кто дрался лучше, но двигался медленнее. Выдумывать Бездне ничего не приходилось: каждый довод она брала у него самого.
Главный она приберегла напоследок, и звучал он проще остальных: жить егозаставили . Бутылку у Матвея отняла магия Прохора, она же велела привести себя в порядок. Крестовский помнил первые дни после запрета: рука тянулась к стакану и замирала на полпути, и сколько он ни старался, пальцы не слушались. Таким приказам подчиняются даже против желания, значит, трезвым его сделал другой человек. Собственной силы воли не хватило, и потому никакой его заслуги в трезвости не имелось.
Бездна перебирала его нынешнюю жизнь по мелочам: выглаженная рубаха, бритва на полке, утра без похмелья. Она твердила, что всё это появилось по указке, а сам Матвей ничего не выбирал. Такую жизнь не жалко отпустить, и тогда не станет ни запрета, ни того, кто по нему живёт.
Матвей чувствовал, как его самого становится меньше, и вместе с ним тускнели лица Угрюма: ухмылка Гаврилы, родинка у виска Анфисы, тяжёлый взгляд Прохора. Последней расплылась Раиса, и Матвей с ужасом понял, что не помнит, какого цвета глаза у жены. Бездна называла его нынешнюю жизнь чужой, и он почти согласился.
Удержало его одно: всё это он уже говорил себе сам, а потому ничего нового не услышал.
Ломка скрутила его тогда на второй день после запрета пить. Лёжа пластом, то сгорая от жара, то стуча зубами от озноба, Матвей боялся только одного: перекинуться в бреду и покалечить кого-нибудь. Отец Макарий вошёл без стука, пригнувшись под низкой притолокой, сел на жалобно скрипнувший табурет, покрутил в толстых пальцах неизменную баночку мёда и долго говорил о надежде, избитой, в синяках, но упрямой. Сквозь зубы Матвей выдавил, что бросить пить его заставил воевода. Священник ответил так, что запомнилось на всю жизнь:
— Воевода дал тебе пинок. А встал и пошёл ты сам.
Приказ князя сводился тогда к одному: не пить. Значит, и забрал он одну только медленную смерть, разлитую по стаканам. Запретить можно что угодно, а вот заставить человека хотеть жить не сумеет никакая магия, и мудрый священник понял это раньше него.
Через несколько недель после той ломки начался Гон, и Матвей хорошо помнил, как пошёл тогда к пролому у восточного бастиона, под камни и брёвна, швыряемые Жнецом в частокол. Прохор послал его туда воевать, а не жить, и драться можно было так, чтобы наконец лечь и сдаться, как он и хотел. Крестовский даже подумал тогда на бегу, что вот он, шанс уйти достойно и не сдохнуть в канаве от цирроза. Невидимый удар вбил его в землю, рёбра хрустнули, пасть наполнилась кровью. А он, вцепившись челюстями в лезвия Жнеца, держал тварь, пока Ярослава не вогнала клинок ей в ядро: за его спиной оставались стены и люди, и стоило дать слабину, как Древний прорвался бы к ним. Тех, за кого стоит драться, Матвей нашёл в тот вечер сам, ещё до Раисы.
Теперь Матвей понял, о чём предупреждал Прохор у края круга: в Бездне человека держит только собственная причина жить, и никакой князь со своим приказом её не заменит.
Потом пришло главное: любить Раису Матвея никто не заставлял. Сначала он привязался к молчаливой разведчице, которая не хуже него знала, каково это, когда прошлое не отпускает. Потом полюбил и понемногу начал строить с ней жизнь: одна комната на двоих, вторая кружка на полке, привычка засыпать, держа её ладонь в своей. Он помнил, как Раиса по утрам грела пальцы о горячую чашку и смотрела на него поверх края, будто проверяла, на месте ли он. А ещё она ворчала, что он храпит на весь этаж, и сама засыпала раньше, уткнувшись носом ему в плечо.
Когда же из-за пережитого в лапах Фонда Добродетели она стала терять берега и превращать каждое задание в расправу, Матвей без её ведома решился поговорить с Прохором. Оставшись с князем наедине после разбора берлинской операции, он впервые за долгие годы кого-то о чём-то попросил. Подбирая слова с большим трудом, чем на любом допросе, он выговорил в итоге одно: Раиса пропадает, а он не знает, что с этим делать.
Просьба о помощи означала, что он уже не ждал собственного конца, а дорожил завтрашним днём. Матвей тогда хотел одного: чтобы Раиса жила, а он был рядом. Никто не навязывал ему этого желания: оно выросло у него внутри. Значит, чужая воля тут была ни при чём, и Бездна лгала.
Следом вернулись мелочи, каких не выдумаешь: длинные ресницы Раисы, едва заметный шрам у неё на шее, оставленный аркалиевой пулей, и глаза, голубые даже в полумраке их комнаты.
«Жить я выбрал сам» , — подумал Матвей, и держать его Бездне стало нечем.
Тело вернулось к нему целиком и сразу, как бывает только у метаморфов: кости и сосуды, мышцы и кожа откликнулись одновременно, готовые снова меняться.
Пустоту сменил свет. Резерв, которого Матвей ни разу в жизни не ощущал целиком, вспыхнул в нём весь, до дна, и силы в теле стало столько, что зазвенело в зубах. Она неслась по жилам горячо и густо, и каждая кость отзывалась на неё гулом, как колокол на удар. Вместе с ней пришёл гнев, тот самый, с которым он переставал думать и становился берсерком.
Сила заговорила, и всё, что она предлагала, звучало правильно.«Хватит прятаться под кожей , — стучало у него в голове. —Ты сильнее любого, кого знаешь, так иди и докажи это» . Ничто не мешало прямо сейчас встать, уйти в лес за стенами Угрюма и рвать тварей, пока они не кончатся, разом расплатившись за всех, кто остался у Красных Холмов, а потом стать таким ужасом для Бездушных, чтобы ни один из них больше не подошёл к Раисе ближе чем на километр. Матвей почти видел этот лес, слышал, как трещат под когтями хребты Стриг, и от этой картины по спине у него прокатилась сладкая дрожь.
В бою Матвей всегда черпал мощь в ярости. Эйфория разом давала ему силу и гнев, поэтому не казалась чуждым соблазном: берсерк привык к этому состоянию. Голос её нельзя было отличить от собственного, и вторая ловушка оказалась для Крестовского страшнее Бездны.
Сила попросилась в тело. Кости затрещали и начали расти, руки вытянулись в длинные когтистые лапы, по коже поползли пластины, на лбу и висках прорезались глаза, но и они видели только свет. Себя Матвей ощущал и без них: форма перерастала привычные три метра, хитиновый горб упёрся во что-то твёрдое, и оно хрустнуло. Где-то далеко, глухо, как из-под воды, кто-то кричал.
Сила метаморфа, вырвавшись наружу, становится новой плотью. Выпусти Матвей её сейчас, и вырастет форма, какой у него не бывало никогда, и разнесёт палату, больничное крыло и квартал за ним: рвавшейся из него мощи хватило бы, чтобы стереть с лица земли пол-Угрюма. Князь, о котором рассказывал Прохор, не совладал со своей силой и похоронил под ней четыреста семнадцать горожан. А за медной дверью ждали Раиса и Прохор, сказавший, что остановит его сам. Сорвётся Матвей, и Раиса увидит, как убивают её мужа.
Крестовский сделал то, что удавалось ему как никому из магов Угрюма: начал сжиматься обратно в человека. Для берсерка труднее всего не принять форму, а оставить её. Учился этому Матвей после любого боя, и не каждый раз хитин сходил сразу: бывало, он успокаивался только под ладонью Раисы. Повернуть силу вспять значило проделать то же движение, каким он возвращал себе человеческий облик. Поэтому давить её он не стал и сворачивался вместе с ней, убирая всё в себя привычным порядком: кость к кости, пластину к пластине, глаз за глазом.
Сила упёрлась, и пришла мука, какой не давала ни одна рана. Так ноет кость, когда её вправляют, а не когда ломают, и эту разницу метаморф, сотни раз перекраивавший собственный скелет, чувствовал безошибочно. Он не отступал. Дважды сила взбрыкивала и выталкивала пластины наружу, а Матвей без спешки и без злости укладывал их на место. Горб ушёл в плечи, лишние глаза закрылись и заросли кожей, хитин истончился и пропал без следа. Тело стало человеческим, а в середине груди осталось что-то тугое и плотное, похожее на узел, затянутый изо всех сил: зародыш будущего домена. Свет погас, и сделалось пусто и тихо.
Темнота, наступившая следом, напоминала ночное поле у Красных Холмов: та же сырая трава под ногами, тот же низкий беззвёздный купол над головой. В ней горели десятки искр. Стоило Матвею о чём-нибудь подумать, как одна из них вспыхивала ярче и тянулась к нему, нетерпеливая и по-звериному голодная. Двадцать три года назад с той же жадностью твари шли к их отряду.
Одна искра обещала, что он забудет Гон, и в ней Матвей видел себя на лекции в Смоленске, ещё не слышавшим о Красных Холмах. Другая сулила вернуть девятерых товарищей, и все их лица проступали в ней отчётливо, хотя за годы многие черты стёрлись у него из памяти. Третья клялась, что больше он никогда не будет бояться, и внутри у неё стояла тишина, не знающая кошмаров. Четвёртая предлагала силу, которой хватит, чтобы закрыть Раису от всего на свете: Матвей видел в ней, как сам стоит, огромный и неуязвимый, над спящей Раисой. Эта подбиралась ближе остальных. От неё шло ровное тепло, рука сама дёрнулась навстречу, и Матвей с трудом остановил это движение.
Значит, искры отвечали на его желания, а Прохор велел ничего здесь не хватать. Только стремление защитить Раису Матвей считал самым честным: в нём он не находил ни капли корысти. Поэтому взять эту искру казалось не жадностью, а долгом, и опаснее её в этой темноте не было ни одной.
Желания Матвей отпускал по очереди. Воспоминания о Гоне и погибших он сохранил, с надеждой вернуть товарищей попрощался, а голос страха просто перестал слушать. Труднее всего дался отказ от последней искры: на миг ему пришлось отпустить даже Раису, и ничего тяжелее он не делал ни в одном бою. Он боялся, что жена снова расплывётся и на этот раз не вернётся. На мгновение в темноте не осталось никого, даже её, и такая тишина пугала сильнее всех испытаний. Отпустил всё равно: его любовь к Раисе не зависела от обещанной силы и оставалась с ним.
Не находя больше желаний, на которые можно ответить, искры гасли одна за другой. В дальнем, самом глухом краю продолжала тлеть совсем маленькая, откликавшаяся только на него самого. Она ничего не обещала и не держала формы: то вытягивалась, то сжималась, то обрастала гранями, но всё время билась в одном ритме с его сердцем. Суть метаморфа в том, чтобы меняться и оставаться собой, поэтому и настоящее ядро ни на мгновение не застывало.
Хватать его Матвей не стал. Он только коснулся ядра и начал выводить его наружу, понемногу, без единого рывка. Оно росло медленно, слоями, и каждый новый ложился плотно, как броня, которую он в бою наращивал там, куда пришёлся удар.
Матвей открыл глаза.
Тело снова было человеческим, и он ощущал его всё, до последнего сосуда, как никогда прежде. А пространство на полтора метра во все стороны он теперь тоже воспринимал как часть себя. Воздух в этих пределах он чувствовал даже там, где тот не касался кожи: Матвей различал каждое движение пылинки и каждую волну тепла от лампы.
Проверил он это привычным для метаморфа способом: превратил кисть в бронированную лапу и тут же вернул ей прежний вид. Перехода между формами больше не было: ни боли, ни задержки, ни усталости, прежде неизменно наступавшей следом. Не пришёл и гнев. Матвей смотрел на свою руку, человеческую, с обкусанным ногтем на большом пальце.
Архимагистр, способный за удар сердца отрастить новый палец, так и не отучился грызть ногти: сила меняет в человеке почти всё, а на такие пустяки её, видно, не хватает.
От этого зрелища горло у него перехватило. Всю взрослую жизнь он перекидывался с оглядкой, боясь не врага, а того, во что превратится сам.
Крестовский попробовал ещё раз: на плече раскрылся лишний глаз, поглядел на него самого и сомкнулся, не оставив даже рубца.
Домен служит продолжением внутренних структур мага, а главные из них у метаморфа — плоть и её формы. Значит, в своём пространстве Матвей распоряжался только строением собственного тела, а всё чужое вокруг оставалось прежним: пол, тёмная линия соли, опрокинутый табурет Светова. Во внутренней зоне за переход больше не приходилось расплачиваться, поэтому лапа и вышла так легко. Новое пространство гасило гнев, не давая ему подняться, и в боевом облике Матвей теперь оставался собой.
Домен Прохора Матвей видел в бою: там камень и металл сами становились оружием. Матвею же в этих пределах приходилось наносить удары самому. Тень на полу лежала чуть шире тела и расплывалась по краям. Расти домену предстояло месяцами. За нынешней границей угадывалось что-то ещё, до поры недоступное, и Матвей знал, что однажды дотянется и туда.
Светов стоял у стены. Лицо у целителя было землистым, рыжая борода взмокла и слиплась, а жезл он так и не опустил.
— Кожа у вас серела, — хрипло выговорил он. — Пульс держался на двадцати четырёх, ниже не падал. Я не трогал, как велено, хотя, когда вы начали расти, а на лбу у вас открылся глаз и уставился прямо на меня, очень хотелось хоть чем-нибудь его прикрыть. Орал я тогда за дверь, Матвей, так, что сам себя не слышал.
— Знаю, — глухо отозвался Крестовский. — До меня долетало.
Покосившись на потолок над кругом, Светов нервно хмыкнул.
— Шестой час утра, — пробормотал он. — Всю ночь просидел, а вспомнить нечего, кроме одной минуты.
Медная дверь открылась. Раиса вбежала первой, бледная, с искусанными до крови губами, и остановилась в шаге от соли, не решаясь переступить черту. Прохор остался на пороге и только кивнул ему. Отброшенная лампой к ногам Матвея тень тенебромантки дотянулась до границы его домена. Впервые он почувствовал её тьму изнутри своего пространства.
Она была по-домашнему тёплой.
* * *
Прежде чем позволить начать учение, Альбинони дважды обошёл первый санитарный эшелон полевой службы, стоявший на запасном пути за владимирским вокзалом. В операционном вагоне он сам открыл каждый ящик с минскими инструментами, перещупал зажимы, пилы и расширители и остался доволен: в Бастионе Рогволодова сталь закаляли честно. За годы практики Альбинони вывел главный закон снабжения: любой груз, не проверенный при приёмке, на войне окажется чем угодно, кроме того, что значится в накладной. В аптечном вагоне до самого потолка поднимались коробки с «Чистелем» из Гаврилова Посада, в остальных тянулись в три яруса подвесные носилки.
Полевая служба числилась за Военным приказом, а Врачебная лига готовила для неё людей и устанавливала единые правила работы. Своих выпускников у венецианца пока не имелось: институт открылся месяц назад, и первокурсники ещё зубрили кости по атласам, попутно находя у себя признаки всех болезней, кроме родильной горячки и пляски святого Вита. Поэтому у вагонов стояли полковые фельдшеры, отданные ему Улановым на выучку и освоившие за эти недели тяжёлую науку сортировки раненых.
Порядок Альбинони взял у мадам Ишикавы, о которой рассказывали гвардейцы князя: в Детройте японка сама определяла, кого из раненых отправить на стол в первую очередь. У неё сортировкой ведали маги, а здесь всё держалось на фельдшерах без дара. Гильдейских целителей, прошедших разбор, к эшелону приписали только четверых, и Альбинони берёг их для тех, кого не вытащат ни руки, ни хирургические инструменты, ни флакон антисептика за десять копеек.
Раненых изображали солдаты полкового резерва. На униформе у каждого висела бирка, исписанная химическим карандашом: у одного оторвана кисть, у другого пробито лёгкое, у третьего осколок в бедре. Фельдшер у головного вагона читал надпись, осматривал солдата и цеплял ему на пуговицу цветную метку: красную — на стол в первый час, жёлтую — подождёт, зелёную — дойдёт сам. Нашлись среди них и чёрные. Рыжий парень, которому такую прицепили раньше всех, обиженно уставился на свою грудь. Он был из тех солдат, что в любом строю оказываются впереди там, где лучше бы держаться сзади: под взглядом начальства, в очереди к новичку-цирюльнику, а теперь и среди условно покойных.
— Это что ж, господин доктор, я уже помер?
— Именно так, синьор! — Альбинони вскинул обе руки к небу. — Помер, и не мешайте живым! Лежите тихо и думайте о вечном!
— А обед покойникам дают? — с надеждой поинтересовался рыжий.
— Покойникам дают покой! Обедать будете, когда вас ранят как следует!
Офицер от Уланова, сухой капитан с секундомером, засекал, сколько уходит на каждого «раненого», делал пометки в книжке и качал головой. Альбинони это раздражало до зубовного скрежета.
— Что вы там пишете, синьор капитан? Что мы медленные? Через месяц будем вдвое быстрее, клянусь Богородицей, а к осени вы перестанете успевать нажимать на свою кнопку!
— Пишу, как в прошлую кампанию полк грузил раненых, — невозмутимо отозвался капитан. — Вперемешку. И сколько их тогда не доехало.
Альбинони набрал воздуха для ответа, выдохнул и впервые за утро промолчал.
Через полчаса венецианец всё-таки взорвался. Седоусый фельдшер, прослуживший в полку дольше, чем Альбинони прожил в Содружестве, повесил жёлтую метку солдату с биркой «ранение в живот» и двинулся дальше.
— Стоять! — заорал хирург так, что с крыши пакгауза сорвались голуби. — Синьор, что написано на бирке?
— Живот, господин доктор. Так он же лежит смирно, не стонет…
— Мадонна! — Альбинони схватился за голову. — Кто с дырой в животе затих, тот уже не жалуется, синьор, тот умирает! Красная! На стол в первый час, presto!
— Так мне теперь стонать или нет? — робко подал голос с земли «раненый».
— Теперь вы едете! Молча!
Побагровев, фельдшер сменил метку и до конца учения больше не ошибся ни разу. К полудню эшелон принял полсотни «раненых», и ни один с красной меткой не пролежал на насыпи дольше пяти минут.
— Ecco[1] , — выдохнул Альбинони, утирая лоб платком, и тут же отправился искать, к чему придраться в третьем вагоне. Седоусый фельдшер проводил его взглядом и на всякий случай перекрестил ему вслед весь состав.
В ту же неделю венецианец снова стоял на базарной площади Судогды, только смотрел теперь на аптеку с другой стороны, с крыльца той самой лечебницы, которую в апреле видел заколоченной. Ставни с особняка сняли, колонны побелили, а на светлом пятне над входом прибили новую вывеску: «Больница Судогды». Ерофеев, хозяин аптеки, вышел на своё крыльцо, вытирая руки о фартук, и помахал ему поверх голов.
Лекарства и «Чистель» сюда возили со склада Аптекарского приказа в воеводстве, прежде служившего для хранения запасов, а теперь регулярно пополняемого по распоряжению госпожи Шуховой. Лечение поручили бывшему гильдейскому Мастеру-целителю, сутулому, лет сорока, из тех, кого комиссия Лиги допустила к практике на разборе во Владимире. Альбинони сам гонял его по заданиям и остался доволен: этот человек не путал жгут с шиной и ни разу не сослался на дар как на причину не знать анатомию.
Открылась больница в городке, где весной итальянец до рассвета ставил крестики на полях приходских записей. Гражданская сеть создавалась одновременно с военной, и, значит, мальчишке с распоротой ногой в другой раз не придётся ждать, пока через Судогду случайно проедет хирург из Угрюма. Виновник этой мысли сидел верхом на заборе напротив и болтал ногами, а на голени у него белел свежий рубец.
На открытие приехала Ладыженская: казённые больницы в воеводствах князь поручил ей, и эта была у неё первой.
Боярыня обошла палаты молча. Задержавшись в детской, у четырёх узких кроватей с ещё не смятыми одеялами, она поправила подушку на крайней и долго не убирала с неё ладонь, думая о чём-то личном.
Отвернувшись к окну, чтобы ей не мешать, Альбинони размышлял о Перми. Когда в Прикамье просохли дороги, Абамелек-Лазарев выступил на Ижевск. Воевать с ним князь не собирался, но готовился на случай, если пермяк на Ижевске не остановится и повернёт на юг, к нефтяным промыслам, где у Угрюма имелась своя доля. Эшелон и снаряжали заранее, чтобы полевая служба не училась уже под огнём. Если война всё-таки придёт, магов в ней будет наперечёт, а раненых много, и каждый вагон, подготовленный сейчас, обернётся сотнями спасённых жизней.
Осенью Варвара должна была родить, и впервые за долгое время Джованни думал об этом без страха.
* * *
Матвей вышел из круга Архимагистром несколько дней назад, а я всё ещё по утрам первым делом искал его поВоинской связи . Среди сотен людей, чьё состояние я ощущал, не открывая глаз, его огонёк горел теперь плотнее остальных, ровный и тяжёлый, как металл, дошедший в горне до нужной кондиции.
На рассвете в моём кабинете ещё держалась прохлада. Я сидел в кресле у окна, и чай на столе остывал нетронутым. За обе свои жизни я ни разу не допил его горячим и давно подозревал, что гонцы всех времён караулят под дверью ту самую минуту, когда чашку наконец можно поднести к губам.
Прежде всякое дело, требовавшее мага такого ранга, ждало меня самого. Пока я стоял в степи за спиной хана, у Угрюма не было ни одного Архимагистра, и случись беда дома, справляться с ней пришлось бы тем, кому она не по плечу.
Ценность такого мага я знал не понаслышке. В осаждённый Абсолютом Детройт Новый Амстердам прислал Архимагистра Бёрка, Сан-Франциско — Архимагистра Ишикаву, и каждого из них встречали там как большую подмогу, тогда как Голицын выделил только двух Магистров. У Железных псов на тысячу двести бойцов приходился один Архимагистр, сам фон Редерн, и под Астраханью я сумел принудить его к сдаче только угрозой смерти.
Теперь у Угрюма появился второй такой маг. Домен у Матвея оставался ещё в зачаточном состоянии, но этой ступени он уже достиг. Значит, я мог оказаться в двух местах сразу: если Пермь двинется за Каму, пока я далеко, встретить её найдётся кому.
Кроме самого Крестовского, о прорыве знали только Раиса, Светов и я. Взявшись прикидывать мои силы, герцоги насчитают на одного Архимагистра меньше, и мысль об этой ошибке в чужой бухгалтерии грела меня лучше горячего чая.
В дверь стукнули один раз, коротко, и Коршунов вошёл сразу, не дожидаясь позволения. Так бесцеремонно он вёл себя, только когда приносил срочные вести. Положив на стол шифровку, начальник разведки садиться не стал.
— Прохор Игнатич, пермское войско осадило Ижевск, — хрипло доложил он. — Кольцо замкнули этой ночью.
[1] Ecco (итал.) — «Вот так!»
Серия «Император Пограничья»
- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 11
- 12
- 13
- 14
- 15
- 16
- 17
- 18
- 19
- 20
- 21
- 22
- 23
- 24
- 25
- 26
- 27
- 28
- 29
- 30
- 31
- 32
- 33
-
34
Император Пограничья 34вы здесь
Как читатели оценили книгу
Скачать книгу «Император Пограничья 34» бесплатно
Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрацииОтзывы и комментарии
Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает
Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

































