Детское слово

Карточка книги Завершена
40глав
≈ 270страниц
713 тыс.знаков
Русскийязык
19.11.2026добавлена
3просмотров

Мои полки: отметьте книгу — и она найдётся в вашем профиле.

—
оценок пока нет — ваша будет первой
Ваша оценка

О книге

Исполняется мне пятьдесят два. Двадцать шесть годков я охотился за теми, кто мухлевал со страховыми полисами.

Нынче я — Светик, с белыми кудряшками на голове, и на меня пало подозрение в гибели деда, который мне вовсе не был знаком.

Начало книги

Глава 1

Глава 1

- Ты убил своего деда? - спросила женщина с воском в ухе.

Я не сразу понял, что спрашивают меня.

По моему внутреннему счёту прошла секунда. Секунду назад я сидел в машине у пятиэтажки в Заводском районе, левая рука немела от плеча до пальцев, на пассажирском сиденье лежал пакет мандаринов, а на третьем этаже горело окно. Я считал. Договорился сам с собой: досчитаю до десяти и поднимусь. На семи в груди что-то провернулось, как ключ в замке, и стало очень тихо.

Теперь надо мной был потолок. Высокий, с лепниной: гипсовые листья, гипсовые птицы с длинными шеями, а в углу трещина, похожая на Волгу на карте области. Пахло воском, сушёной мятой и чем-то кислым, лекарственным. Я лежал полусидя, в подушках, и подушек было слишком много для одного человека.

- Нет, - сказал я.

Голос вышел тонкий и сиплый, как у мальчишки из церковного хора, которого подняли с постели после ангины. Я решил, что это от наркоза. Люди после реанимации говорят странными голосами, я видел таких на опросах.

Женщина чуть наклонила голову, прислушиваясь к чему-то за моим плечом. Она сидела на стуле у кровати, подавшись вперёд, длинная и сутулая, в тёмном мужском сюртуке, застёгнутом до горла. Лет тридцати пяти. Волосы гладко убраны назад, лицо узкое, некрасивое и очень внимательное. Из левого уха торчал жёлтый шарик воска. Правое было открыто.

- Хорошо, - сказала она. - Как ты себя чувствуешь?

- Нормально.

Двадцать шесть лет я отвечал «нормально» всем: начальству, врачу, бывшей жене, коту. Это слово выходит само, как кашель.

Женщина поморщилась. Не сильно, одним углом рта.

- Неправда, - сказала она. - Не надо, Святослав. У меня от этого звенит.

Я лежал и смотрел на неё. Где-то сбоку тихо стукнуло дерево о дерево. Святослав. Ладно. Допустим, в реанимации перепутали карточки, такое бывает. Я хотел сказать, что меня зовут Геннадий Сергеевич, что мне надо позвонить, что в машине остались документы и мандарины. Вместо этого я сделал то, что делал на работе, когда клиент начинал рассказывать, как у него сам собой загорелся гараж. Я проверил.

- Мне не страшно, - сказал я.

Мне было страшно. Это я знал точно.

- Неправда, - сказала она уже мягче. - Бояться можно. Врать не надо.

Полиграф, подумал я. Полиграф без проводов, без манжеты на руке, без оператора, который пьёт кофе из пластикового стаканчика и делает вид, что не смотрит на экран. Полиграф с воском в ухе.

На работе у нас был такой. Не человек, прибор. Его возили на сложные пожары, и я его не любил: он ловил волнение, а волнуются все, кто потерял дом, даже честные. Эта женщина ловила что-то другое. «Мне не страшно» - это не волнение. Это ложь. Она услышала ложь.

Я замолчал и стал смотреть.

У изголовья сидела полная женщина в тёмном платке, низко надвинутом на лоб, и гладила меня по волосам. Ладонь у неё была шершавая и тёплая, пахла луком и хлебом. Когда она убирала руку, чтобы вытереть глаза, я видел её пальцы: все в мелких красных точках, как у швеи, которая шьёт без напёрстка. Она шептала что-то ласковое и бессмысленное, «ангел мой, ангел мой», и мне от этого было неловко, как от чужого письма, прочитанного по ошибке.

У окна стоял худой мужчина лет сорока, без сюртука, в жилете, с шарфом, завязанным так, что один конец свисал до колена, а другой торчал за ухом. Пальцы у него были чёрные до второй фаланги, как у человека, который полдня чистил грецкие орехи. Он смотрел на меня и кусал губу. Он смотрел так, что я отвёл глаза.

В углу, на низкой табуретке, сидел толстый румяный старик с подносом на коленях. На подносе лежала кучка тонких резных фигурок из кости: чашечки, лесенки, топорики, крошечный котелок. Старик вытягивал их проволочным крючком по одной, медленно, не задевая соседних, и складывал рядком на край подноса. Левый глаз у него был затянут молочной плёнкой. Правый, светло-серый, смотрел на крючок. Это крючок стукал о дерево.

- Святослав, - сказала женщина в сюртуке. - Я Вера Павловна Ракитина, из Судной палаты. Ты меня видел, я к вам приходила весной, помнишь?

Я не помнил. Я вообще ничего здесь не помнил.

- Нет.

Она кивнула. Правда прошла, звенеть не стало.

- Это ничего. Я не пишу, видишь? - Она показала пустые руки. - Тебе нет тринадцати, ты не в летах и не присягал, твоё слово всё равно не пишется. Это не протокол. Это просто разговор. Хорошо?

- Хорошо.

Детское слово не пишется. Я запомнил это, как запоминал на опросе случайную фразу соседа. По местному закону я был пустым местом. Как ни странно, от этого стало легче.

- Ты помнишь вечер третьего Журавля?

Журавль. Месяц, наверное. Или праздник. Или фамилия.

- Нет.

- Ты отнёс дедушке сбитень, как всегда?

- Я не помню.

- Дедушка тебе что-нибудь говорил? Может, просил что-то передать, кому-то сказать?

- Не помню.

Каждый раз она чуть склоняла голову, слушала и кивала. Я понял, как это работает, на третьем вопросе: ей не нужен был ответ, ей нужен был звук ответа. Что-то в моём голосе, чего не слышал я сам. Ну и пусть слушает. Я действительно ничего не помнил. Впервые за двадцать шесть лет мне не надо было ничего прятать на допросе, и это было приятно, как снять тесные ботинки.

- Где я? - спросил я.

Вопрос. Вопросы, как я потом узнал, не звенят. Тогда я этого ещё не знал, я просто хотел знать, где я.

- Дома, - сказала она. - В своей комнате.

Дома. Я посмотрел на свою руку, лежавшую поверх одеяла. Рука была маленькая. Узкая, с тонким запястьем и обкусанными ногтями. На костяшке среднего пальца была старая ссадина, присохшая коркой. Я пошевелил пальцами. Рука послушалась.

Я долго на неё смотрел. Наверное, слишком долго, потому что женщина в платке всхлипнула, а мужчина у окна сделал шаг ко мне и остановился.

- Я не знаю, кто я сейчас, - сказал я.

Это была самая честная фраза, которую я произнёс за много лет. Вера Павловна слушала её, наклонив голову, и лицо у неё стало другим: немного усталым, немного жалеющим.

- Это пройдёт, - сказала она. - После такого бывает.

- Пройдёт, конечно, пройдёт, а как же иначе? - сказали из угла.

Старик положил крючок и улыбнулся мне. Улыбка у него была хорошая, круглая, с ямочками на румяных щеках, такими дедов рисуют на коробках с пряниками.

- Вера Павловна, а может, водички ему, а? Губки-то сухие.

Нянька (я уже понял, что это нянька, никто, кроме няньки, так не гладит) вскочила, налила из графина, поднесла кружку к моему рту. Кружка была тяжёлая, медная. Я пил и смотрел на свои колени под одеялом: они кончались где-то в середине кровати.

- Святослав, - сказала Ракитина, когда я напился. - Я скажу тебе, что было, а ты просто слушай. Если что-то вспомнишь, скажи. Хорошо?

- Хорошо.

- Третьего Журавля вечером ты понёс дедушке сбитень. В половине десятого тебя нашли в его кабинете. Ты лежал на полу без чувств. Лекарь говорит, от испуга.

- А дедушка? - спросил я.

Нянька зарыдала в голос. Мужчина у окна сказал:

- Вера Павловна...

- Он всё равно узнает, Матвей Игнатьевич. Лучше от нас. - Она смотрела мне в глаза. - Дедушка умер, Святослав. Три дня назад.

Я кивнул. У меня никогда не было деда, мои оба умерли до моего рождения. Этого человека я не знал. Но тело, в котором я лежал, его знало: в горле встал ком, и глаза стали горячими, сами, без спроса. Я заморгал. Слеза всё равно вылезла и поползла к уху. Я смотрел на неё как на что-то постороннее, как на протекающий кран в чужой квартире.

- От чего? - спросил я.

Ракитина помолчала.

- Чернь шла от сердца, - сказала она наконец.

Слово ничего мне не сказало. Чернь. Я запомнил и его.

- А дедушка в тот день сердитый был или весёлый, а? - спросил старик из угла. - Не помнишь, голубчик?

- Не помню.

- А утро-то хоть помнишь? Что на завтрак кушал?

- Нет.

- Ну вот, видите, Вера Павловна, ничего, совсем ничего, правда? Головка-то пустая, как у новорождённого.

- Он говорит правду, - сказала Ракитина. - Он ничего не помнит.

Старик вздохнул, длинно и довольно, и снова взял крючок. Вытянул лесенку, не шелохнув топорика, который лежал на ней сверху. Ловко.

Я лежал и думал, что за весь разговор этот человек не сказал ни одного утверждения. Ни одного. «А может, водички?» «Не помнишь?» «Правда?» Так разговаривают юристы на мировом соглашении, когда боятся, что их потом процитируют. Или очень вежливые бабушки. Я отметил это и отложил: мало ли как разговаривают старики в этом... в этой больнице.

- Ну, слава Двусвечию, - сказал старик и стал медленно подниматься с табуретки, держа поднос перед собой, как официант. - Зачем ребёнку такое помнить, а? Поправится, побегает, всё и забудется, правда, нянюшка?

- Правда, батюшка Фаддей Лукич, правда, - закивала нянька.

Он поставил поднос на подоконник рядом с Матвеем Игнатьевичем и подошёл к кровати. Шёл он мягко для такого толстого человека. От него пахло мятой и чуть-чуть нафталином. Он вынул из жилетного кармана жестяную коробочку с синей печатью на крышке, щёлкнул ногтем, вытряхнул на розовую ладонь белую лепёшку.

- Мятная. Будешь?

Я взял. Положил в рот.

Это был сахар. Просто сахар с мятой, прессованный, чуть пыльный. Но тело, в котором я лежал, отозвалось на него так, что у меня снова защипало в глазах, теперь уже от удовольствия. Рот наполнился слюной, язык прижал лепёшку к нёбу, и мне захотелось ещё одну, сразу, немедленно, и ещё одну после неё. Я никогда в жизни не любил сладкое. Я пил чай без сахара тридцать лет.

Это было первое хорошее, что со мной случилось после мандаринов.

- Вот и умница, - сказал старик и погладил меня по голове. Ладонь у него была мягкая и сухая. - А вспомнишь что - расскажешь дедушке Фаддею?

Я сосал лепёшку и кивнул.

Ракитина встала. Встав, она оказалась ещё длиннее, чем я думал, и сутулилась, как сутулятся люди, которым все потолки низковаты. Она посмотрела на меня сверху и сказала:

- Поправляйся, Святослав.

И вышла первой. За ней, кланяясь кому-то в коридоре, выкатился старик. Мужчина у окна задержался. Он подошёл к кровати, наклонился, хотел что-то сказать и не сказал. Положил чёрную руку мне на одеяло, на ногу, коротко сжал и вышел тоже.

* * *

Нянька ушла за бульоном, оставив дверь приоткрытой, и я впервые остался один.

Я сделал то, что сделал бы на любом месте происшествия. Осмотрелся.

Комната была большая, раза в два больше моей кухни, с двумя высокими окнами в тяжёлых портьерах. За стёклами серело небо и тянулись крыши: черепица, медь, зелёная от старости, и где-то вдалеке позолоченная луковица башни, которая ловила последний свет. Мебель тёмная, резная, не по росту: стол, на который я, пожалуй, мог бы положить подбородок, шкаф до потолка, кресло с подлокотниками в виде львиных лап. На полке у стены сидели оловянные солдатики в синих мундирах, полсотни, не меньше, выстроенные по ранжиру. На подоконнике стояла клетка без птицы. В углу висело зеркало, повёрнутое лицом к стене и затянутое чёрной кисеёй.

Я откинул одеяло и спустил ноги. Ноги до пола не достали. Пришлось сползти, как с высокого табурета в баре, и, когда пятки коснулись холодных досок, колени подогнулись. Я схватился за столбик кровати. Сердце колотилось часто и мелко, где-то под самым горлом. Подождал. Отпустило.

Я пошёл к зеркалу. Пять шагов. На третьем пришлось остановиться и подышать.

Кисея была приколота булавками. Я вынул одну, отогнул угол, взялся за раму и потянул. Зеркало было тяжёлое, в бронзе. Я развернул его на ладонь, ровно настолько, чтобы заглянуть.

Из зеркала на меня посмотрел ангел.

Я не знаю, как ещё это сказать. Мальчик лет двенадцати, худенький, в длинной белой рубахе до колен. Волосы светлые до белизны, кудрями, спутанные после подушки. Глаза голубые, большие, чистые, с длинными ресницами. Лицо бледное, тонкое, с острым подбородком и ямкой над верхней губой. Такие лица у нас печатали на пасхальных открытках и на коробках с зефиром в шоколаде.

Мне было пятьдесят два года, и у меня было лицо с коробки зефира.

Я поднял руку. Ангел поднял руку. Я скривился. Ангел скривился, и вышло неубедительно: на таком лице даже гримаса выглядела капризом. Я попробовал прищуриться, как щурился на клиентов, которые врут про угнанную машину. Ангел прищурился. Стало только хуже: теперь это был ангел, который что-то задумал.

- Ты что!

Нянька стояла в дверях с подносом. Миска на подносе звякнула. Она поставила его прямо на пол и бросилась ко мне так быстро, что я не успел отпустить раму.

- Нельзя! Ангел мой, нельзя! Дедушкина душа заблудится!

Она развернула зеркало обратно к стене, прижала кисею, нашла на полу булавку и заколола. Потом приложила два пальца к губам и к сердцу, быстро, привычно, и ещё раз, и ещё. Повернулась ко мне. Лицо у неё было мокрое и сердитое.

- Сорок дней ни в одно зеркало не глядеть, что ты, забыл? Ох, горе ты луковое. - Она подхватила меня под мышки и понесла обратно к кровати, как кошку. Весил я, видимо, немного. - Кровная душа-то, она ведь домой идёт, к роду, а тут зеркало. Увидит себя, испугается, да и уйдёт не туда. Нельзя.

Она уложила меня, подоткнула одеяло со всех сторон, так туго, что я лежал, как в коконе, и села рядом с миской.

- Открывай.

Я открыл. Бульон был куриный, крепкий, с пятнами жира и мелко накрошенным укропом. Ложка не помещалась целиком в мой новый рот. Я попробовал взять её сам, и рука дрожала так, что половина ушла на рубаху. Нянька молча забрала ложку и кормила меня дальше, дуя на каждую. Я не спорил. Мне было стыдно и хорошо одновременно, и эти два чувства, как выяснилось, отлично уживаются в одном небольшом теле.

- Три дня в жару, - приговаривала она между ложками. - Три дня, ангел мой. Я уж думала... Ой, не скажу, что думала. Лекарь приходил, Феофан Ильич приходил, руки клал. Не помогает, говорит. Сердечко, говорит, слабое. А я свечку поставила и сидела. Вот и пришёл. Вот и открыл глазки.

Она поцеловала меня в лоб, мокро, крепко, и вытерла нос рукавом.

* * *

Дверь она опять не закрыла. Так я узнал о себе ещё немного.

Голоса доносились из коридора, из-за угла, где, видимо, была лестница. Они не таились: говорили негромко, но так, как говорят взрослые возле комнаты, где спит ребёнок. Ребёнок ведь спит. А если не спит, он всё равно ничего не поймёт.

Я двадцать шесть лет зарабатывал на том, что люди так думают про свидетелей.

- ...Он правда ничего не помнит? - Это был голос мужчины с чёрными пальцами. Матвей Игнатьевич. Голос мягкий, ломкий, с хрипотцой.

- Правда. Я бы услышала.

- Значит, он не видел.

- Значит, он не помнит. Это разное.

Пауза. Скрипнула половица.

- Вера Павловна. Отец не мог.

- Я не говорю, что мог, - сказала Ракитина. - Я говорю, что видели. Чернь от сердца, губы чёрные. Это видели вы, ваш брат, Прохор, нянька, Фаддей Лукич и двое его тихарей.

- Сорок лет он служил. Сорок лет, Вера Павловна. Он Престолу... он чугунку на свои деньги...

- Матвей Игнатьевич.

- Да. Простите. - Он помолчал. - И что теперь?

- Теперь сто дней. Потом Дума.

- Под пеплом.

- Под пеплом.

Шаги. Одни ушли вниз по лестнице, твёрдые, частые. Другие не ушли. Он стоял там долго. Я слышал, как он дышит, неровно, с присвистом, как дышит человек, который старается не плакать, чтобы его не услышали. Потом скрипнула та же половица, и шаги, медленные, пошли в другую сторону.

Я лежал в коконе из одеяла и складывал. Отец. Этот человек с чёрными пальцами и шарфом за ухом был моим отцом. Ему, по виду, не было и сорока. Мой отец был младше меня лет на двенадцать-тринадцать.

Это было так нелепо, что я улыбнулся в подушку. И сразу перестал, потому что вспомнил, как он сжал мою ногу через одеяло.

* * *

Вечером нянька переодевала меня в сухое.

Я сопротивлялся, сколько мог. Пятьдесят два года меня никто не переодевал, кроме медсестры в девяносто восьмом, когда я сломал ключицу на задержании. Но сил у меня не было, а у неё были. Она стянула с меня мокрую от пота рубаху одним движением, как шкурку с луковицы, и бросила в корзину, ворча что-то про жар и простуду.

Свеча стояла на тумбочке. В её свете я увидел свою левую руку, вытянутую вверх, пока нянька возилась с рукавом новой рубахи.

На внутренней стороне запястья, от ладони к локтю, тянулись три тонкие серые нитки.

Вены у этого мальчика были голубые и просвечивали сквозь кожу, как у всех светлых детей. Нитки лежали поверх них, отдельно, тоньше волоса, ровные, как три карандашных штриха. Они начинались у основания ладони и гасли, не дойдя до локтя.

Я хотел присмотреться. Не успел.

Нянька дёрнула рукав вниз так резко, что затрещали нитки шва. Она держала моё запястье обеими руками, закрывая его, и смотрела на меня. Лицо у неё стало другим, жёстким и сразу старым. Губы сжались, глаза метнулись к двери и обратно.

- Никому не показывай, - сказала она тихо. - Слышишь, ангел мой? Ни отцу, ни лекарю. Ни Вере Павловне. Никому.

- Почему?

- Побожись.

Она взяла мою ладонь в свою. На указательном пальце у неё был свежий укол, она весь вечер штопала у моей постели, и, когда она прижала палец к моей коже, на ладони осталась маленькая тёплая капля.

- Побожись мне, - повторила она.

Мне было не до споров. Женщина была напугана, я был слаб, а серые нитки никуда не денутся до утра.

- Божусь, - сказал я.

В груди стало тепло. Сразу, разом, как будто я с мороза глотнул горячего чаю. Тепло поднялось от сердца к горлу и там осталось. Нянька выдохнула, вытерла мою ладонь передником, перекрестила меня двумя пальцами у губ и у сердца.

Я списал это на тело. Детское тело любит, когда его жалеют. Так я тогда думал.

Она оставила на тумбочке ночник - плошку с маслом и коротким фитилём, - не спрашивая. Видимо, прежний хозяин этого тела боялся темноты. Я хотел сказать, что не надо. Посмотрел на чёрный угол, где висело отвёрнутое зеркало, и не сказал. Темнота в углу была плотная, живая, и мои новые колени под одеялом подтянулись к груди сами. Я разозлился и не стал их разгибать.

* * *

Когда в доме всё стихло, я сделал то, что делал всю жизнь перед сном, если день был плохой. Открыл дело.

В голове, конечно. Ручки не было, бумаги не было, а если бы и были, я, кажется, не очень хорошо представлял, умею ли я ещё писать.

Событие. Смерть князя, деда. Имени пока не знаю. Третье число месяца Журавля, вечер, кабинет.

Причина по заключению: «от присяги». Чернь от сердца, губы чёрные. Подтверждают: сын Матвей, второй сын (брат), слуги, некий Фаддей Лукич, двое его людей. Вывод сделан до меня и без меня.

Последствия для семьи: «сто дней, потом Дума». «Под пеплом». Звучит как арест имущества. Значит, раз дед умер от присяги, он её нарушил, и за это отвечают все.

Свидетель: внук, двенадцать лет, был в кабинете, нашли без чувств. Ничего не помнит. Подтверждено женщиной, которая слышит ложь.

Это я. Свидетель - это я.

Особые отметки: на запястье у свидетеля три серые нити. Нянька их прячет. Боится.

Я лежал и смотрел на ночник. Фитиль потрескивал. Где-то в глубине дома тикали большие часы, медленно, с хрипом на каждом ударе.

Отметка последняя. Из разговора с Ракитиной: мне нет тринадцати, я не в летах и не присягал. Моё слово не пишется.

Значит, так. Деда убила присяга, и от неё у него чернь. А от чего тогда у меня?

Я, как выяснилось, ещё никому ни в чём не присягал.

На этом месте тело, в котором я лежал, решило, что с него хватит. Я хотел перевернуться на бок и подумать ещё, а вместо этого провалился, как в колодец, на середине мысли.

Утром ниточек на запястье стало две.

Как читатели оценили книгу

Оценки — из 10 · 0 оценок
10 0
9 0
8 0
7 0
6 0
5 0
4 0
3 0
2 0
1 0
На полках читателей
Читаю 0
Хочу прочитать 0
Прочитано 0
Не дочитал 0
Недописано 0
Чёрный список 0
В избранном 0

Скачать книгу «Детское слово» бесплатно

Возьмите с собой в FB2, EPUB или TXT — без регистрации

Отзывы и комментарии

Как вам книга? Расскажите тем, кто ещё только выбирает

Пока никто не высказался — ваше слово будет первым.

Подборки с этой книгой

Все подборки
Подборки по настроению, жанрам и любимым авторам появятся здесь, когда вы долистаете до этого места.